Миссис Балантайн вглядывалась в фотографии с отвращением и жалостью. Ее муж и профессор Макинтайр заинтересовались мебелью и картинами, загромоздившими гостиную, — эта святая святых для представителей верхушки рабочего класса. Профессора изучали историю общественных отношений, и это явно привлекало их сильнее, чем кровь и размозженный череп.
— Этот случай уникален в трех отношениях, — начал подводить итог Акройд. — Во-первых, апелляционный суд отменил решение суда присяжных как предвзятое; другими словами, дал понять, что присяжные ошиблись. Это не могло не взбесить лорда — главного судью Хьюорта, присутствовавшего на том заседании; в основе его философии лежала убежденность в непогрешимости британской судебной системы. Во-вторых, апелляцию финансировала корпорация, в которой работал Уоллес, — но только после того, как устроила собственный маленький процесс. В-третьих, это единственный случай, когда церковью Англии была прочитана специальная молитва, долженствовавшая привести апелляционный суд к правильному решению. Весьма незаурядная молитва. В те времена церковь умела писать литургии. Ее распечатка в том виде, в каком она звучала во время службы, перед вами. Особенно мне нравится последняя фраза: «Так помолимся же о наших ученых мужах, дабы не отступились они от заветов апостола Павла. Что есть судья перед лицом Всевышнего! Лишь Ему дано открыть доселе скрытое и заставить нас прислушаться к голосу нашего сердца». Обвинитель, Эдвард Хеммерд, был вне себя. В еще большее негодование он пришел, когда молитва показала свою действенность.
Профессор Балантайн, старший из двух гостей-мужчин, повторил: «…голосу нашего сердца». Он достал блокнот, и группа терпеливо ждала, пока профессор запишет, сверяясь с распечаткой службы, это последнее предложение.
О деле Рауза Акройд рассказал несколько короче, сосредоточившись на технической стороне расследования — в частности, на возможной причине возгорания. Однако о фразе Рауза насчет праздничного костра умолчал. Интересно, это дальновидность или деликатность? Он умело избежал каких бы то ни было упоминаний о схожести двух убийств. Кейт знала, что никому — за исключением тех, кто имел непосредственное отношение к делу, — не было известно ни о таинственном автомобилисте, ни о неприятном совпадении между тем, что он сказал Талли Клаттон, и словами Рауза. Вслушиваясь в осторожное повествование Акройда, Кейт взглянула на Кэролайн Дюпейн и Джеймса Калдер-Хейла: оба ничем не выдали своей заинтересованности.
Они перешли к «Брайтонскому сундуку». Это дело было Акройду не так интересно, поскольку назвать его типичным для своего времени сложнее. Он ограничился самим чемоданом.
— Именно такими чемоданами пользовались небогатые люди в своих поездках. В нем помещалось практически все имущество Вайолет Кэй, убитой проститутки. Этот же чемодан стал и ее гробом. Ее любовника, Тони Манчини, в декабре 1934 года судил выездной суд, и в результате блестящей работы защиты, которую представлял мистер Норман Беркет, он был оправдан. Это один из немногих случаев, в которых сэр Бернард Спилсбери, патологоанатом, столкнулся с достойным противником. На данном примере видно, что является важным в такого рода процессах: качество и репутация представителя защиты. Норман Беркет, в дальнейшем лорд Беркет Алверстонский, обладал голосом исключительной красоты и убедительности, а это — главное оружие. Манчини был обязан жизнью Беркету, и у нас нет оснований сомневаться в его благодарности. Перед смертью Манчини признался, что Вайолет Кэй убил именно он. Было ли это намеренное убийство — другой вопрос.
Группка осмотрела чемодан. Кейт показалось, что ими двигала вежливость, а не искренний интерес. Воздух становился все тяжелее. Ей хотелось идти дальше. Комната убийств, да и музей в целом, подавляла Кейт с самого начала. Столь тщательная реконструкция прошлого была чужда инспектору. На попытки отделаться от собственной истории у Кейт ушли годы; она сопротивлялась и отчасти боялась этой ясности и неизбежности, этому постепенному, месяц за месяцем, возвращению. Прошлое умерло, и делать тут нечего; его не вернуть. Те потери не поддаются никакой компенсации, а уж что-то понять и подавно нельзя. В этих коричневых фотографиях было не больше жизни, чем в бумаге, на которой они были напечатаны. Эти давно умершие мужчины и женщины страдали сами и причиняли страдания другим. Они ушли. Что за неведомая сила заставила основателя этого музея показывать их с такой старательностью? Связь с прошлым у них была не более сильная, чем у фотографий старинных машин, одежды, кухонь и прочих артефактов тех лет. Некоторые из этих людей похоронены в гашеной извести, другие — в церковных двориках, но и их можно свалить в одну общую могилу: таково их значение сегодня. «Как я могу чувствовать себя уверенной в любой момент, кроме настоящего? — думала Кейт. — Даже он, как только я пытаюсь его измерить, уже становится прошлым». Неуютное осознание, посетившее ее по выходе от миссис Фарадей, вернулось. У нее не получалось противостоять тем годам. Свести влияние своего прошлого к нулю, предав его, она тоже не смогла.
Они уже собирались сдвинуться с места, когда открылась дверь и появилась Мюрел Годбай. Кэролайн Дюпейн стояла около чемодана, и Мюрел, немного покраснев, подошла к ней. Акройд, готовый перейти к следующему случаю, остановился. Возникло принужденное молчание. Все лица повернулись к Мюрел.
— Вам позвонила леди Суотлинг, мисс Дюпейн, — сказала она. — Она ждет у телефона. Я сказала, что вы заняты.
— Тогда скажите ей, что я еще не освободилась. Я перезвоню через полчаса.
— Она сказала, что это срочно, мисс Дюпейн.
— Что ж, прекрасно. Я подойду.
Кэролайн направилась к выходу, и с ней Мюрел Годбай; внимание группы вернулось к Конраду Акройду. В этот момент все и произошло. Зазвонил мобильный телефон; пугающий и зловещий, словно сработавшая пожарная сигнализация, звук разрывал тишину. Местонахождение телефона не вызывало никаких сомнений. Все взгляды обратились на чемодан. Для Кейт эти несколько секунд превратились в минуты, время растянулось. Окружающие застыли живой картиной. В своей неподвижности они походили на кукол. Дребезжащий сигнал повторялся вновь и вновь.
— Кажется, кто-то решил пошутить, — сказал наконец Калдер-Хейл тихим голосом. — Ребячество, но эффект налицо.
Мюрел Годбай взяла дело в свои руки. Ее лицо перекосилось, и она взорвалась: «Идиотство, идиотство!» Затем Мюрел бросилась к чемодану, встала перед ним на колени и подняла крышку.
Комнату заполнила невообразимая вонь. Кейт, стоявшая сзади, мельком увидела согнутое тело и рассыпавшиеся желтые волосы. Руки Мюрел соскочили с крышки, которая тут же с грохотом упала. Ноги мисс Годбай дрожали, ступни скребли по полу, будто она пыталась подняться, а силы ее покинули. Она легла на чемодан — вздыхая, рыча, поскуливая, словно щенок. Сигналы прекратились. Кейт слышала ее бормотание: «Нет, нет!» На несколько секунд она сама приросла к полу. Затем тихонько выступила вперед. Ее ждала работа.
Кейт повернулась к группе и невозмутимо сказала:
— Пожалуйста, отойдите.
Подойдя к чемодану, она схватила Мюрел и попыталась ее поднять. Кейт не отличалась хрупкостью, но мисс Годбай была женщиной крупной и жутко тяжелой. И все-таки вместе с Бентоном-Смитом Кейт поставила Мюрел на ноги и помогла ей дойти, почти неся ее, до ближайшего кресла.
— Миссис Клаттон в коттедже? — спросила Кейт, повернувшись к Кэролайн.
— Наверное. Может быть. По правде говоря, я не знаю.
— Тогда отведите мисс Годбай в офис на первом этаже и побудьте там с ней, хорошо? К вам придут, как только смогут. Возьмите у мисс Дюпейн ключи и проверьте, заперта ли входная дверь, — обратилась Кейт к Бентону-Смиту. — Следите, чтобы она и оставалась запертой. Пока что никого не выпускать. Затем позвоните коммандеру Дэлглишу и возвращайтесь сюда.
Калдер-Хейл молчал. Он стоял немного в стороне и внимательно следил за происходящим.
— Не могли бы вы с мистером Акройдом увести гостей обратно в свой кабинет? Нам понадобятся их имена и адреса проживания в этой стране, после чего они смогут уйти.
