74
Лучи солнца ласкали плиты двора бельведера, когда Нил и Лиланд вошли туда. Испытывая облегчение после недавнего откровенного разговора, американец снова обрел свою былую жизнерадостность, и они всю дорогу проговорили, как в золотую пору своего римского студенчества. Когда подошли к дверям книгохранилища, на часах уже было десять.
Часом ранее в эту же дверь вошел священник в сутане. При виде его пропуска с личной подписью кардинала Катцингера полицейский при входе поклонился и почтительно проводил посетителя до бронированной двери, где его встревожено ждал отец Бречинский. Их вторая встреча была такой же краткой, как первая. Прощаясь, священник с черными глазами долго смотрел на поляка своими и заметил, как у того задрожала нижняя губа.
Отец Нил не обратил внимания на чрезмерную бледность его лица, ставшего почти прозрачным, и не заметил его волнения, просто вошел и стал раскладывать на столе их рабочие материалы, между тем как Лиланд пошел за рукописями, которыми им предстояло заняться.
Проведя за работой час, отец Нил снял перчатки и шепнул:
— Продолжай без меня, пойду попытаю счастья у Бречинского.
Лиланд молча кивнул, и отец Нил, подойдя к двери библиотекаря, постучался.
— Входите, отец мой, садитесь.
Похоже, отец Бречинский был рад видеть его.
— Вы мне ничего не сказали о результатах ваших поисков тогда, на стеллаже тамплиеров. Удалось найти что-нибудь полезное?
— Даже больше, отец мой, я отыскал тот самый текст, который заинтересовал отца Андрея. Тот, ссылка на который была в его ежедневнике.
От волнения перехватывало дыхание — он поглубже вздохнул и с отчаянной решимостью выпалил:
— Благодаря моему покойному собрату я напал на след важнейшего документа, публикация которого может потрясти самые основы нашей католической веры. Простите, что не рассказываю вам об этом подробнее, со времени моего приезда в Рим мой друг Лиланд подвергается из-за меня сильному давлению. Вот я и помалкиваю — пытаюсь уберечь вас от возможных неприятностей.
Отец Бречинский молча смотрел на него, потом робко спросил:
— Но… кто же может давить на епископа, работающего в Ватикане?
Вспомнив замечание, которое вырвалось у поляка во время их первой беседы: «А я думал, что вы человек Катцингера!» — отец Нил решился:
— Конгрегация вероучения, точнее, лично кардинал – префект.
— Катцингер!
Поляк вытер вспотевший лоб, его руки слегка дрожали:
— Вы не знаете ни прошлого этого человека, ни того, что он пережил!
Отцу Нилу удалось не выдать своего изумления:
— Я действительно ничего о нем не знаю, кроме того, что это третье лицо в церкви после папы и государственного секретаря.
Отец Бречинский смотрел на него глазами побитой собаки:
— Отец Нил, вы слишком далеко зашли, теперь вам необходимо знать… То, что я сейчас скажу, я никогда никому не говорил, кроме отца Андрея, потому что он один мог понять. Его семья была рядом с моей в дни несчастья. Отцу Андрею мне не пришлось ничего объяснять, он уловил суть с первого слова.
Отец Нил задержал дыхание.
— Когда немцы нарушили германо – советский договор, части вермахта лавиной хлынули на польскую территорию. Дивизия «Аншлюс» несколько месяцев стояла в окрестностях Брест – Литовска, обеспечивая тылы наступающей армии. В апреле 1940 года один из высших офицеров, обер – лейтенант, согнал всех мужчин нашей деревни… Моего отца вместе с ними увели в лес. Больше никто его никогда не видел.
— Да, вы мне уже говорили…
— Потом дивизия «Аншлюс» отправилась на восточный фронт, а моя мать со мной на руках пыталась выжить в деревне, тогда ей помогала семья отца Андрея. Два года спустя мы снова видели, как остатки германской армии проходят мимо наших жилищ, но в обратном направлении — теперь они отступали. Это был уже не кичащийся своей доблестью вермахт, а банда грабителей, везде, где бы ни проходили, они насиловали и жгли. Однажды — мне было пять лет — мама, страшно испуганная; схватила меня за руку: «Спрячься в погреб! Вон идет офицер, который увел твоего папу! Он вернулся!» Я спрятался, но сквозь приоткрытую дверь видел, как вошел человек в немецкой форме. Ни слова не говоря, он расстегнул свой поясной ремень, набросился на маму и изнасиловал ее у меня на глазах.
В ужасе отец Нил пролепетал:
— Вы знаете имя этого офицера?
— Как вы понимаете, я не мог его забыть и долго разыскивал его след. Он умер вскоре после того дня, польское сопротивление расправилось с ним. Это был обер – лейтенант Герберт фон Катцингер, отец нынешнего кардинала – префекта Конгрегации доктринального очищения веры.
Отец Нил открыл было рот, но не сумел выдавить ни слова. Бречинский, сидевший напротив, казалось, был окончательно разбит и подавлен. Наконец с заметным усилием он заговорил снова:
— После войны, став кардиналом в Вене, Катцингер попросил одного испанца из «Опус Деи» порыться в австрийских и польских архивах, и тут выяснилось, что его отца, которым он безмерно восхищался, убили польские партизаны. С тех пор он ненавидит меня, как и всех поляков.
— Но как же?.. Ведь папа — поляк.
— Вам этого не понять, все, кто подвергся влиянию нацизма, пусть даже не по своей воле, всю жизнь носят в душе его глубокий отпечаток. Бывший член гитлерюгенда, сын офицера вермахта, убитого поляками, он отказался от своего прошлого, но не забыл его; из этого ада никто не возвращается невредимым. Я уверен, что он сумел избавиться от негатива по отношению к папе – поляку, чьей правой рукой сейчас является. Он искренне чтит его. Но ему известно, что я родом из деревни, где стояла дивизия «Аншлюс», и знает о смерти моего отца.
— А… о вашей маме?
Тыльной стороной ладони отец Бречинский вытер набежавшую слезу:
— Нет, этого он знать не может, я единственный свидетель, память об отце остается для него незапятнанной. Но я – то знаю. И не могу… я не в силах простить, отец Нил!
Огромная жалость переполняла сердце отца Нила.
— Вы не можете простить отца… или сына?
Отец Бречинский отозвался едва слышно:
— Ни того ни другого. Уже не первый год болезнь Святейшего Отца позволяет кардиналу творить — или побуждать к этому других — вещи, противные духу Евангелия. Он хочет любой ценой восстановить церковь минувших веков, он одержим тем, что называет «мировым порядком». Я видел, как богословов, священников, монахов здесь топчут, превращают в ничто — Ватикан перемалывает их с той же беспощадностью, какую некогда проявлял его отец в отношении порабощенных рейхом народов. Вы говорите, он оказывает давление на монсеньора Лиланда? Если бы ваш друг был единственной жертвой… Я не более чем мелкий, ничего не значащий камешек, но и меня, как всех прочих, нужно раздробить, чтобы в монолитном фундаменте Доктрины и Веры не было и намека на трещинки.
