Наконец Мехта резко ткнула ее. Наступили сумерки, и плакальщицы расходились по домам. Она посмотрела на Мехту, которая внезапно показалась ей более полной, чем обычно. Покахонтас вяло подумала, не носит ли она в себе семя? Чье семя? Она понадеялась, что Кокума! Но нет, это ничего не изменит. Что бы ни случилось, отец не смягчится.
В ту ночь Кокум увел ее, и она шла за ним, как прирученная собака, с горечью думала она. У нее больше нет союзников. Она не сможет отказаться от него перед жителями поселка и отцом. Когда он овладел ею на кипе мехов и накрыл ладонями ее груди, память вернула ее в прошедшую ночь — к прикосновению Джона Смита. Внезапно она подумала: «Теперь мне не нужно притворяться перед этим человеком. Мне не нужно обманывать его, чтобы вернуться в форт». И когда он склонился над ней, она плюнула ему в лицо.
Он вытер плевок, а когда заговорил, в голосе прозвучала забота:
— Твоя скорбь по Рауханту не должна так захватывать тебя. Мои ласки помогут тебе забыть об этом.
Она посмотрела на него с отвращением. Со всей силы оттолкнула, ударила ногой. Но он был слишком сильным, а она — слишком измученной. Бормоча успокаивающие слова, он брал ее снова и снова на протяжении ночи. В конце концов она отозвалась на ставшее знакомым прикосновение. Она отозвалась! Ужас происходящего почти лишил ее рассудка.
Глава 17
Джеймстаун, июнь 1609 года
Начало года и весна прошли в заботах. Теперь, когда Паухэтан отказался давать колонистам провизию, Смит был вынужден посылать отряды своих людей, до ста человек, за устрицами и рыбой. Он приказывал им разбивать стоянки группами от двадцати до сорока человек и оставаться там, где есть пища, пока он не даст им знак возвращаться. Так ему легче было прокормить остававшихся в форте, в основном рабочих, хотя рацион был весьма скудным. Но они тем не менее смогли расширить форт и выкопать большой и более глубокий колодец. Еще Смит посылал людей расчищать и вспахивать поля. А чтобы старые колонисты, не жалея времени, охотились, двух пленных паухэтанов заставили обучать новичков сажать кукурузу, а позже — тыкву и бобы. Когда джентльмены, прибывшие из Англии с январским кораблем, стали жаловаться на волдыри после первого знакомства с ручным трудом, Смит утихомирил их и пресек жалобы, велев солдатам облить им руки холодной водой. Как президент совета он заставлял работать каждого.
Пока форт перестраивался, дикари вели себя до странности тихо. Смит ожидал, что великий король будет посылать на них военные отряды, но это время оказалось мирным. Он не знал, как снова найти подход к Паухэтану, и решил, что самое лучшее — дать страстям улечься, хотя ему отчаянно хотелось увидеть Покахонтас. Пойманного на воровстве дикаря он отправил назад в Веровокомоко с посланием для нее, но ответа не получил. Его не оставляла мысль, что ее могли схватить той ночью и наказать, даже казнить! Но он утешал себя тем, что она была слишком любима своим отцом, чтобы тот лишил ее жизни. Она была нужна Смиту. Он хотел видеть ее, чувствовать ее гибкое тело рядом с собой. Как подать о себе весточку? Как повидаться с ней? Отчаяние заставляло его работать еще больше. Его единственной отрадой в эти тяжкие месяцы стало то, что Джеймстаун был укреплен и готов принять большое число новых колонистов.
Так что вечером того дня, когда на потрепанной трудным плаванием «Элизабет Энн» из Лондона прибыл капитан Сэмюэл Эргалл, Смит был счастлив сесть за капитанский стол и дать подробный отчет об успехах колонии.
— У меня тоже есть для вас новость, Смит, — сказал Эргалл. — Лондон дал нашей компании новую хартию. Руководящий совет теперь называется «Казначей и компания пайщиков, а также колонистов города Лондона для первой колонии в Виргинии», и он будет управлять Виргинией из Лондона. Поэтому старого совета больше нет. Правитель колонии назначается пожизненно, и им будет лорд Делавэр. Он прибудет сюда в ближайшее время, вместе с Габриэлем Арчером, Джоном Рэтклифом и девятью кораблями с колонистами.
Имена Арчера и Рэтклифа омрачили лицо Смита. «Два ублюдка, — подумал он. — Они сделали все возможное, чтобы очернить мое имя в Лондоне. Говорили, что я несу ответственность за колонию, но не справляюсь с этим. Благодарение Богу, мои записи опровергнут их домыслы».
— Значит я больше не буду президентом колонии, — отозвался Смит.
— Боюсь, что так, хотя теперь все признают, что вы прекрасно выполнили свою работу.
«Что ж, придется с этим считаться, — сказал себе Смит. — Теперь, когда колония так разрастается, аристократ с большими связями представляется более естественным выбором на пост правителя, чем я».
— Эргалл, — сказал он, — меня совершенно не прельщает работа с Арчером и Рэтклифом, равно как и с Делавэром, хотя я уверен, что он достойный человек. Но, как вы хорошо знаете, я люблю устраивать все по-своему. Я собираюсь немедленно передать президентство Джорджу Перси, вполне знающему человеку.
И хотя Сэмюэл Эргалл спорил и возражал, Смит остался непреклонен. Он оставил в колонии свой след, он провел ее через самые жестокие дни, и теперь самое время передать власть — до того как за нее начнется борьба с Арчером и Рэтклифом.
Эргалл, в свою очередь, ждал новостей о Паухэтане. Его тоже потрясла весть о том, что Паухэтан ответствен за уничтожение колонии Рэли. И оба они не могли понять, почему он до сих пор не напал на Джеймстаун.
— Это, должно быть, его прекрасная дочь удерживает его. — При этих словах глаза Эргалла блеснули. — Признаюсь, все, что я о ней узнал, звучит очень привлекательно. Она оказала колонии неоценимые услуги.
Голос Смита звучал ровно:
— Мы не видели ее с тех пор, как она в третий раз спасла меня. Я хотел бы снестись с ней, но пока мне это не удалось.
— Как только прибудет Делавэр, мы направим к Паухэтану корабль с людьми, посмотрим, может, удастся выменять еще еды, — сказал Эргалл. — Теперь нам понадобится гораздо больше припасов, и мы предложим ему мечи, которых он так жаждет. Тогда мы как-нибудь передадим и послание принцессе. Я хотел бы увидеть ее своими глазами.
Оживление в голосе Эргалла заставило Смита задуматься, только ли желание принести пользу колонии побуждает его искать встречи с Покахонтас. Но он отогнал свою ревность, причиной которой была ужасная тоска по ней. Даже во время простого разговора о ней его тело изнывало от желания. Он поднялся:
— Я сейчас же сообщу Перси о нашем решении. А теперь, когда я свободен от своих обязанностей, я возьму Намона и снова обследую реку. У меня есть идея построить себе дом на земле Починса.
Мысль эта была лишь зыбким намерением, но сейчас, когда жизнь так повернулась, она внезапно показалась единственно правильной. В последнее время возвращение в Англию виделось ему все менее заманчивым. И, наоборот, привлекала независимость и устройство своей судьбы в Новом Свете.
