Значит, оставалось посвятить Баркова, изобразить утренний пикник у выхода из тоннеля, и если он узнает кого-то из электриков, взять этого человека «в разработку».
Посвятить Баркова, сдвинутого, полусумасшедшего рокера и бывшего наркомана…
Несколько дней я привыкал к этой мысли. Мы и так достаточно откровенно с ним балагурили, Владислав не скрывал «горячей любви» к своей кураторше, почтенной мадам Сью. Но одно дело — хохмить или даже критиковать, а совсем другое — сподвигнуть больного человека на преступление.
Я думал. И придумал. Ведь Барков почти телепат, вот пусть сам все и сообразит. Пусть первый ко мне подойдет и спросит. Не могу же я против невротика внушение применять!
Еще два дня мы, на пару с Владиславом, встречались в моей студии, жевали напротив друг друга в столовой, он поглядывал на меня, хмыкал и молчал. Потом заговорил. — У тебя есть что-то, — сказал он.
— Что-то?
— Да, что-то тайное. Ты спрятал это и каждый день перекладываешь. Боишься, что найдут. Тебе станет легче, если с тобой будет бояться кто-то еще.
— Мне станет легче, это точно. Но не станет ли тяжелее тому, кто разделит со мной страхи?
— А ты проверь, — невозмутимо предложил он.
— Чур потом не ныть, — предупредил я. — Без базара.
— Проще показать, чем рассказать. — Яволь. Назначь мне свидание, крошка! Секунду я обдумывал, как нам обмануть Сэма и Александра.
— Приходи после ужина, когда инженеры уйдут. Я скажу Винченто, что мы решили вместе сочинить песню. Он разозлится, что не согласовали, но на это клюнет.
— Представляю эту песню, — поморщился Барков, — Мои крутые слова, про кокаин, и твое карканье…
— Карканье? — от возмущения я чуть не подавился спаржей. — Ты назвал мою речь карканьем?! — Я назвал карканьем, — понизив голос, сообщил Барков, — то, что у тебя проскакивает между слов.
Тут я окончательно избавился от спаржи, не заботясь о чистоте тарелки. — Ты хочешь сказать, что слышал?..
— Я много чего слышу. Например, слышу, что у тебя в башке последние дни сквозняк почище моего. И если ты не поделишься сквозняком, даю зуб, что снесет крышу! Я такого навидался, поверь мне, заморыш!
На кличку я не обиделся. Это у нас привычные формы обращения. Влад, когда в хорошем настроении, зовет меня заморышем, а я его ласково называю метрономом. Потому что стучит ногой.
— Ты слышал, но ни разу не сказал? Это… Это может быть опасно.
— А мне в кайф, — ухмыльнулся «метроном». — Я думал, что это нервное. Ты сам-то замечаешь?
— Приходи в восемь, — сказал я и выехал из-за стола.
Вечером я на всю мощь включил магнитофон и дал ему посмотреть кусочек файла с моим личным делом. Барков не стал спрашивать, как я его раздобыл. Он походил по комнате, притрагиваясь к аппаратуре, дергая себя попеременно то за ухо, то за нижнюю губу.
— Это все?
— Нет, — честно признался я.
— Есть про меня? Это ведь я, сто одиннадцатый?
— Про тебя нет, но есть другая папка, с директивами за прошедший год.
— За нами сейчас следят? — вдруг спросил он, незаметно кивнув на глазок камеры в углу.
— Следят, но не слышат из-за музыки.
— Какие еще директивы?
— Ну… Я неверно выразился. Там обрывки документации, нечто вроде программных установок. Примерно такие выкладки существуют для менеджеров в крупных корпорациях.
— Дашь взглянуть?
— Сначала скажи, что ты об этом думаешь.
Барков перестал кружить, уселся напротив и начал раскачиваться, как ванька-встанька. Он прижал обе руки к груди, точно баюкал ребенка, и размахивал торсом со все возрастающей амплитудой.
Он качался, а я ждал, что ворвется дежурный санитар или вызовет врача. Но ничего такого не произошло, наверное, дежурный неплохо представлял, как выглядит настоящий припадок Баркова.
— Я думаю, что всем нам жопа, — не переставая качаться, прохрипел мой проницательный товарищ. — Вытянут, что сумеют, высушат и зашвырнут, как пользованный гондон. У тебя свистит в башке, заморыш. Поделись сквозняком…
— Ты узнаешь в лицо тех, кто чинил проводку во время грозы?
— Вот оно что… Хочешь им разводной ключ на клеммы кинуть?
— Вроде того, — в который раз я подивился фантастической прозорливости «маятника».
— Так силовая не здесь, — хихикнул Барков. — Она там, за щелью, снаружи.
— Это неважно. Ты поможешь мне?
— Что помочь? Пожар? Взрыв? — Владислав легонько щелкнул меня по носу. — Я свое отбегал, заморыш. Я хочу тихо сочинять песни и ловить кайф оттого, что их слушают. Потом я сдохну, и мне будет до фонаря, что творят эти мудозвоны.
— Так тебе наплевать на это? — Я кивнул на экран. — Я не буду ничего взрывать. Я хочу узнать, чем заняты в других отделах. Тебе наплевать, что от твоих песен люди в петлю лезут?
— Болтовня! — не очень решительно отрубил Барков. — На рок вечно катят бочку. На то и искусство, чтобы трясина не застаивалась!
— Как хочешь. Сам разберусь, и сам выберусь отсюда. — Я вытащил дискету, стер запись и выключил компьютер. Внезапно я почувствовал жуткую усталость. Какого дьявола я связался с этим великовозрастным хлюпиком?
— Петя, а Петя? — совсем другим тоном позвал Влад. — Так ты же выездной. Ты же можешь просто сбежать от Томми, во время каникул. Отнеси диск в полицию или в газету. Те зубами ухватятся, гадом буду!
— Ты же не тупой, Барков, а прикидываешься… — Я повернул к двери, спорить с ним больше не хотелось. — Ты на каком языке стихи-то пишешь, Влад? Мне казалось, что на русском. Так кто ты, после этого? Ладно, топай, а то отбой скоро…
Не оборачиваясь, я выкатился в спальню, нащупал пульт телевизора. Техасцы давили Аризону в отборочном матче. Стадион раскачивался от воплей, комментатор орал, будто с него живьем сдирали кожу. По второму каналу ведущая встречалась в студии с интересными людьми. Там был мужчина с членом в четырнадцать дюймов и девушка с естественной грудью седьмого размера.
Я еще раз переключил. Скопище юристов с серьезными лицами обсуждали, считать ли сексуальным домогательством, если мужчина в транспорте рядом с женщиной листает журнал «Дикие кошечки»?
— Петя, ты пойми, — Барков заслонил телевизор. Его физиономия дергалась сразу в трех направлениях, в глазах стояли слезы. — Я ведь псих, недееспособен. Они меня мигом упрячут, если что. Ты мне можешь обещать, что мы прорвемся домой?
— Российское посольство, — сказал я. — Это максимум обещаний.
— Да хрен с ним, с песнями! — Он махнул рукой. — Найду я тебе электрика, только ты из меня говно не делай, лады?
25. ЛИШНЕЕ СЕРДЦЕ
До девяти лет я верила в аварию. До девяти лет я верила, что папочка погиб в аварии на химическом заводе, и из-за аварии я родилась такой, какая я есть. Мама получила такую замечательную страховку. О, Питер, я ведь чувствовала себя настоящей миллионершей! Помнишь, когда Дэвид возил тебя в галерею и Музей искусств, и меня отпустили с вами?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
