— Признаться, штурман Трисель, я ожидал большего от нашей «Кокетки»! — заметил Ладлоу, который давно уже присел на шпиль, напряженно следя за ходом погони. — Мы подняли все паруса, когда на бригантине поставили лиселя!
— Так мы и будем гоняться за ним, капитан Ладлоу, покуда не стемнеет. Я ловил этого контрабандиста в Ла-Манше и, представьте, уже скалы Англии растаяли, словно пена волн, и песчаные берега Голландии выросли выше брамселей, а что толку! Разбойник играл с нами, как рыболов с форелью, попавшейся на крючок; и, когда мы уже были уверены, что ему крышка, он ускользал от наших пушек так же легко, как судно сходит на воду со стапеляnote 121.
— Пусть так, но ваш «Друид» — никуда не годное старое корыто, а «Кокетка» ни разу еще не упускала врага, который у нее под ветром.
— Нехорошо презрительно говорить о судне, сэр, потому что какое уж оно ни на есть, а не дело так легко судить о товарищах, особенно на море. Конечно, «Кокетка» резво бежит, когда бывает свежо, и в шторм отлично ходит вполветра; но кто знает мастера, который строил эту бригантину, едва ли рискует утверждать, что во флоте ее величества хоть одно судно может с ней потягаться, когда она поднимает все паруса.
— Такие речи, Трисель, скорее пристали матросам в кубрике, чем офицеру на шканцах.
— Я бы зря прожил свою жизнь, капитан Ладлоу, если б не знал, что ныне уж совсем не те понятия, что в пору моей юности. Говорят, что Земля круглая, да я и сам так полагаю, — во-первых, потому, что славный сэр Фрэнсис Дрейк и другие англичане отправлялись в одну сторону, а возвращались с другой, да и кое-кто из иноземцев сделал то же самое, не говоря уж о Магеллане, который клянется, будто первый совершил такое плаваниеnote 122, но, на мой взгляд, этот португальский враль несет несусветную чушь, потому как слыхано ли, чтобы португалец мог сделать то, о чем англичане еще и не помышляли; а во-вторых, не будь Земля круглой или вроде того, как могли бы мы видеть верхние паруса судна раньше нижних, а клотик — прежде корпуса? Но мало того: говорят еще, что Земля вертится, и это, несомненно, тоже чистейшая правда; правда и то, что вместе с ней вертятся наши мысли, вот поэтому я и вернулся к тому, с чего хотел начать, — это бригантина, сэр, изменила курс. Она помаленьку забирается к берегу, который у нас на левом траверзе, чтобы выйти на спокойную воду. Ведь при таком волнении в океане легкому судну не поздоровится, кто бы его ни строил!
— Вот я и хотел отогнать его подальше от берега. Если бы удалось заставить мошенника войти в Гольфстрим, тогда ему не удрать в северные воды. Пускай трещит рангоут, мы должны во что бы то ни стало заставить его выйти в океан! Мистер Попрыгун, бегите на мостик и скажите вахтенному начальнику, чтобы он скомандовал взять на полтора румбаnote 123 к норду и покруче обрасопить реи.
— Какой, однако, у этого разбойника грот! Широченный, будто каперское свидетельство, и высокий, как будущность адмиральского сынка! Да, этой бригантинкой командует лихой моряк, кто бы он там ни был!
— Ведь мы его настигаем! Расстояние сокращается. Эй, на руле, держать круче! Вот уже виден цвет бортов, когда бригантина взлетает на волну.
— Верно, это потому что солнце играет на ее обшивке… Но постойте, капитан Ладлоу, пожалуй, вы правы, я теперь ясно вижу человека у нее на фор-марсе. Сейчас самое время выпустить пару ядер по ее мачтам и парусам.
Ладлоу притворился, будто не слышит; но старший офицер вышедший на бак, поддержал штурмана, сказав, что крейсер и в самом деле может пустить в ход носовое орудие без всякого ущерба для скорости. Так как Трисель тоже привел неопровержимые доводы, капитан нехотя отдал приказ подготовить носовую пушку и задвинуть ее в орудийный порт. Вышколенные матросы, подгоняемые к тому же любопытством, живо выполнили приказ: вскоре капитану доложили, что орудие готово.
Ладлоу спустился с полубака вниз и сам навел пушку.
— Выдвиньте пушечный клинnote 124, — приказал он комендоруnote 125, наведя орудие. — Погодите-ка, вот сейчас бригантина поднимается на волну… Рулевой, держи ровнее… Пли!
Те джентльмены, чья жизнь проходит «в тиши на берегу»note 126, часто удивляются, читая о морских стычках, во время которых тратится масса пороху, сотни и тысячи ядер выпускаются почти без всякого урона для врага, тогда как на суше, в гораздо более коротком и, казалось бы, не столь упорном бою, гибнет множество людей. Секрет такого различия кроется в подвижности цели, колеблемой беспокойной морской стихией. Даже самый большой корабль редко бывает неподвижен в открытом океане; и едва ли нужно объяснять читателю, что при малейшем отклонении орудийного ствола ядро, пролетев несколько сот футов, удаляется от цели на много ярдов. Искусство морского артиллериста во многом сродни стрельбе влет по пернатой дичи; в обоих случаях приходится учитывать движение цели, но моряк, кроме того, должен еще принимать в расчет подвижность судна, на котором стоит орудие.
Насколько тут повлияли все эти обстоятельства и в какой мере стремление капитана уберечь тех, кто, по его мнению, находился на борту бригантины, сказалось на стрельбе, вероятно, навсегда останется для нас тайной. Но, как бы то ни было, когда из жерла пушки вырвалось пламя, а затем клубы дыма заволокли воду, пятьдесят глаз глядели вслед чугунному посланцу крейсера, ожидая, что он нанесет повреждения парусам и такелажу «Морской волшебницы». Стройность ее рангоута нисколько не нарушилась, и бригантина как ни в чем не бывало по-прежнему неслась по волнам с обычной своей легкостью и быстротой. Ладлоу пользовался на крейсере славой хорошего артиллериста, поэтому его промах лишь укрепил матросов в их прежнем мнении о преследуемом судне. Многие только качали головой, и не один бывалый моряк, скрестив руки на груди, громко ворчал, что бесполезно палить в эту бригантину из пушки — простым ядром ее все равно не возьмешь. Однако необходимо было повторить попытку хотя бы для очистки совести. Было пущено еще несколько ядер, но по-прежнему безуспешно.
— Нет смысла зря тратить порох при такой волне, да и до цели далеко, — сказал Ладлоу, отходя от пушки после пятого выстрела. — Отставить стрельбу. Следите за парусами, джентльмены, чтобы ни один не заполоскал. Мы должны настичь их, а пушки пускай отдохнут. Закрепите орудие!
— Но оно заряжено, сэр, — возразил комендор, пользуясь тем, что он был любимцем капитана, хотя и смягчил свою дерзость, почтительно обнажив голову. — Как тут не воспользоваться случаем!
— Ну, раз так, задвиньте его снова в орудийный порт и стреляйте сами, — небрежно обронил капитан, желая показать, что и другим наверняка посчастливится не более, чем ему.
