С первых же дней я угадала в ней талант. Один ее штрих на одном из моих рисунков кольнул меня в самое сердце — это потому, что я чувствую силу, перед которой я исчезаю. Она всегда сравнивала себя со мною. Представьте себе, что все ничтожества в мастерской говорили, что она никогда не будет писать, что у нее нет красок, а есть только рисунок. Это же самое говорят обо мне…» (Запись от 18 августа 1881 года.)
Пока же, задев соперницу Бреслау в своей статье, она пишет в том числе и о себе, как о посторонней, как о «мадемуазель Андрей». Но к себе она относится несколько снисходительней, критикует, как и всех, но отмечает, что художница — дебютантка, а значит у нее все впереди. Другие отзывы в журналах не так к ней снисходительны и больно ранят ее самолюбие.
Башкирцева и сама осознает, что слишком мечется, торопится, спешит выставляться, едва овладев азами живописи и композиции, но за этим стоит не только непомерное ее тщеславие, но уже укоренившееся в ней знание, что все это закончится через несколько лет медленной и томительной смертью… Поэтому хочется спешить. Чтобы увидеть. Чтобы насладиться. Чтобы почувствовать, чем пахнет слава. Не посмертная, а прижизненная.
Глава девятнадцатая
Россия. Богомолье. Лавра
В Россию она едет, как всегда, через Берлин. Там встречается с Габриэлем Жери, который теперь атташе во французском посольстве в Берлине. Она посещает его дома, что неприлично для девушки, путешествующей без родственников. В его жилище она находит свой портрет в серебряной рамочке, но намечавшаяся когда-то страсть уже быльем поросла. Она расстается с Архангелом Габриэлем без сожаления.
Россия опять встречает ее невыносимым запахом лука в супе, вероятно, во Франции лук не пахнет (Или как говорил один мой знакомый: «В Америке даже трава по-другому растет), приветливыми чиновниками и носильщиками («Боже, неужели так было?» — невольное вырвавшееся восклицание автора), а также лужами, грязью и сиренью в цвету, что вполне соответствует и теперешней действительности.
Едва приехав в Гавронцы, девушка садится за рояль и играет нечто похоронное. Ее собака Коко жалобно подвывает музыке — любимый концертный номер всех девушек всех времен. Вслед за ней, ее картонками, собачонками и тридцатью платьями, самостоятельно прибывают из Парижа письма и журналы. Жулиан пишет, что Тони Робер-Флери при смерти. Служанка Розалия плачет, жалея Тони. Она славная девушка. К счастью, почти тут же приходит депеша, где сообщается, что он выздоравливает. В журналах, присланных из Парижа, упоминается мадемуазель Андрей, все что пишется о ней, независимо от оценки, воспринимается полтавскими провинциалами, как нечто небывалое. А то как же! Ведь это ее имя напечатано в газете. Отец горд — вокруг нее светится ореол гения местного значения. У предводителя дворянства — дочь гениальна. Она записывает в свой дневник: «… из того, что там составляло мое отчаянье, здесь создается мне ореол».
О Мусе все заботятся, ее окружают молодые родственницы: жена Павла, Нини, ее сестра и Дина. Но купаться они ходят тайком, потому что боятся, что Муся увяжется за ними. А ей нельзя простужаться, всем известно, что у нее чахотка. Поэтому, когда она собирается писать с натуры, во дворе тут же строят беседку, а на ее деревянный пол постилают солому.
Праздники следуют в имении один за другим. Кавалеры окружают ее с утра до вечера. Но нет достойного. Правда, у соседа, несметно богатого Кочубея, два взрослых, неженатых сына, но как назло, их нет в родных пенатах. К Башкирцевым в имение собираются местные крестьянки, разглядывают ее, обнимают, желают хорошего мужа. В зале устраивают танцы, приглашая военную музыку, которая играет за обедом и вечером на балконе.
Но ее мало что радует, глухота усиливается, приметы предвещают скорую смерть: разбивается зеркало, зажигают одновременно по три свечи.
«Неужели я умру? Бывают минуты, когда я холодею при этой мысли. Но я верю в Бога, мне не так страшно, хотя… я очень хочу жить. Или я ослепну; это было бы то же самое, так как я лишила бы себя жизни… Но что же ожидает нас там? Не все ли равно? Избегаешь во всяком случае знакомых страданий. Или, может быть, я совершенно оглохну? Я пишу это с озлоблением… Боже мой, но я не могу даже молиться, как в былое время. Если это означает смерть кого-нибудь близкого… Отца! Но если мама? Я никогда не могла бы утешиться, что была резка с нею». (Запись от 27 июня 1881 года.)
Россия вообще ее не радует, она не находит здесь деликатности (Ишь, чего захотела!), нравственности и скромности. В России никто ничего не боится, даже духовника, что в провинциальной Франции невозможно было бы представить. Здесь не боятся ни старой бабушки, ни тетушки, никого… Женятся по любви и очень легко увозят невест, как это сделал ее родной брат.
Да и о какой нравственности можно говорить, если родственники, что Башкирцевы, что Бабанины, одна шатья-братья, за обедом обсуждают тянущееся более десяти лет дело ее матери и тетки, и сама Мария предлагает дать взятку в пятнадцать тысяч судье, который это дело ведет. Интересно, из чего она исчислила сумму взятки? Но дядя Александр, ловкач и хитрован, уже устроил все по-другому. Его слуга, втеревшись в доверие судьи и поставляя ему девочек (как тут не вспомнить генерального прокурора России Скуратова!), подпаивает судью и подсовывает ему на подпись компрометирующие письма. Далее следует элементарный шантаж и вещественные доказательства, какие, видимо, все-таки были, из дела судьей изымаются. Процесс прекращен. Цель оправдывает средства. Публика рукоплещет. Мария, разумеется, не ропщет, — она счастлива, ведь сама она плоть от плоти этого общества:
«Наконец, мама, обвиняемая в том, что воспользовалась доверием мужчины и почти силой заставила его жениться на своей сестре, мама — основная обвиняемая, выйдет чистой из «тюрьмы» через двенадцать лет. Дело называлось: «Попытка завладения обманным способом состоянием г-на Романова»… Через десять лет сплетен и клеветы, все наконец стали невиновными. Но кто возместит тот моральный ущерб, который причинило это ужасное дело?» (Неизданное, запись от 18 июля 1881 года.)
Теперь прочь отсюда, ничто больше не держит, тетино состояние сохранено, и так хочется обратно в Париж, на прогулки в Булонский лес, в мастерскую Жулиана, к своим. Но сперва надо посетить Лавру в Киеве, матери городов русских, куда стекаются паломники со всех концов России, помолиться. Может быть, Господь Бог вдохновит доктора, который поможет ей. Она мечтает хотя об этом.
Она пешком идет в Лавру вместе со всеми богомольцами. В руках у каждого свечка — в пещерах темно. Они тесны, низки и сыры. Вся семья горячо молится за нее: мать, отец и Дина. Монах показывает гробы с телами святых.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
