А зима приближалась. С берез слетели последние листья, в тихих заводях возле берега нарастал прозрачный ледок. Пожелтели лопухи, которыми так любят лакомиться лоси.
– Ты замечаешь, Гриша, что исчезли все утки? Как бы мы не остались без обеда.
– Но ведь утки были у порога. Я вам показывал. Отчего вы не стреляли тогда?
– Были. Две штуки. А у нас только шесть патронов.
– Только шесть?
Маринов пояснил: на Топозере, стараясь вознаградить старика, он нерасчетливо расстрелял почти все патроны. Есть еще штук двадцать сомнительных – давших осечку, подмоченных и высушенных, патронов с мелкой дробью. А полноценных – шесть. Три завтрака, три ужина. И неделя пути до Усть-Лосьвы.
– Завтра с утра займемся рыбной ловлей, – сказал я бодрым голосом.
Но Маринов беспокоился не только о питании:
– Это скверная примета, Гриша. Обычно утки улетают, когда уже лежит снег. Завтра-послезавтра ударят морозы.
Я стал внимательно присматриваться, но час уходил за часом, а уток мы всё не видели. Река стала пустынной. Холод вымел ее, словно метлой. В пасмурно-серую воду уныло гляделись оголенные березки и желтые, уже тронутые морозцем лопухи. Высохшие кусты торчали над рекой, как ветвистые рога.
– Глядите, Леонид Павлович, какой странный куст!
– Ложись! – ответил Маринов свистящим шепотом.
Еще не понимая, в чем дело, я припал к носу лодки.
Сзади послышалось негромкое щелканье: Маринов переломил ствол, меняя патрон. И тут мнимый куст приподнялся над лопухами, и я увидел изящную голову изюбря с широко расставленными настороженными ушами. Рога оленя я и принял за сухие ветви. Зверь потянул ноздрями воздух, он готов был взвиться ежесекундно. Поздно было заряжать второй ствол. Маринов выстрелил, олень прыгнул (это произошло одновременно) и тяжело грохнулся в воду.
Какая удача! В олене не меньше пятидесяти килограммов. Теперь мы обеспечены до самой Усть-Лосьвы. Маринов объявил дневку. Мы радостно суетились: собирали дрова, раскладывали костер, разгружали лодку, все снова и снова вспоминая подробности охоты.
– А я думал, это куст, Леонид Павлович! Торчат из воды сухие ветки. Как будто река поднялась и затопила ивняк. Как же вы распознали сразу?
– Я уже ученый, Гриша. Однажды на Вилюе был у меня такой же случай. Я тоже заахал: «Куст, куст!» А куст вскинулся и убежал. Потом меня проводник три месяца стыдил.
– Глядите, пуля-то прямо в лоб! Здорово вы его… с первого выстрела!
– Выхода не было. Должен был попасть. Второй ствол-то я не зарядил.
У Маринова с утра болела нога. Разделкой туши пришлось заняться мне, по его указаниям, конечно. В первый раз в жизни пришлось мне свежевать оленя. Я подвесил его за задние ноги к двум елкам таким же образом, как вешают мясные туши в магазинах. Затем нужно было сделать надрез от ляжек к животу и снять шкуру с кожей вместе. Оказалось, что это совсем нетрудно. Чуть подрезаешь, берешься за край, нажимаешь локтем – и кожа отстает.
– Что мы будем делать с мясом?
Маринов предлагал мясо снять с костей, нарезать ломтями и прокоптить, а голову и кости бросить. Я возражал. На голове рога. Рога можно подарить Ирине, из головы сделать чучело. Кроме того, в голове есть еще язык. В детских книжках про индейцев я читал, что олений язык – самое лакомое блюдо. Кости тоже незачем бросать. Из них можно сварить суп.
Пока обухом топора я дробил кости, Маринов нанизывал на шест ломти мяса. Костер разгорался. Я не пожалел дров – пламя поднималось выше человеческого роста. Возле огня невозможно было сидеть. Дрова мы подбрасывали издали, отворачиваясь и закрывая лицо руками. Еще один костер, поменьше, я разложил в сторонке, чтобы жарить шашлык на углях.
– Леонид Павлович, я вспомнил, что из телячьих ножек готовят студень. Студень вы умеете делать?
– К сожалению, нет, Гриша.
– Жалко! Налицо четыре ножки и множество холода.
– Ничего, Гриша! Студень будем есть в Москве.
– А как там мой мозговой суп?
– Кипит уже. Сейчас попробую. По вкусу похоже на горячий клей. Ты солил, Гриша?
– Нет еще.
– Ну, так неси соль скорей!
– А где она?
И тут я вспомнил, где была соль. Соль находилась в пятнадцати километрах от нас, над погасшим костром у порога, где я повесил ее сушиться. Обычно, оставляя лагерь, Маринов сам осматривал всю площадку у костра. Но на этот раз из-за больной ноги он сразу сел в лодку. Лагерь сворачивал я, я гасил костер и пошарил в траве, проверяя, нет ли забытых вещей. Но соль висела у меня над головой, а наверх посмотреть я не догадался.
2
Потеря соли сразу сбила нам настроение. Подумать: целую неделю мы три раза в день будем жевать пресное, невкусное, как трава, мясо. Кое-как, вываливая кусочки языка в солоноватой золе, мы съели его. Но бульон был в самом деле похож на клейстер. Я пил его только из принципа, как лекарство от голода, а Маринов помазал ложкой по губам и отодвинул котелок:
– Не лезет, Гриша. Ты не обижайся. Аппетита нет.
Глядя на его расстроенное лицо, я почувствовал себя преступником. Ну, что стоило бы мне посмотреть вверх? Этакий разиня?
– Давайте я съезжу за солью в лодке. Не так далеко – пятнадцать километров. Обратно – вниз по течению.
– Не надо, Гриша, не будем терять день. Обойдемся без соли. Привыкнем. Просто мне не хочется есть сейчас.
– Не хочется есть?.. – Я не поверил своим ушам. За все лето в нашей партии никто не произносил таких странных слов. – Вы не больны, Леонид Павлович?
Маринов рассеянно ворошил угольки в костре:
– Не обращай внимания, Гриша. Просто у меня плохое настроение сегодня. Я не люблю заканчивать, сдавать работу. Чувствуешь себя лишним, моряком в отставке.
– Фу, какие мрачные мысли! – сказал я. – И все из-за несоленого супа?
Маринов встал:
– В самом деле вредные мысли. Пойду лучше спать.
И он ушел, предоставив мне гасить костер, перевешивать мясо повыше, затаптывать угли. Никогда не позволял он себе свалить всю работу на другого. Нет, что-то неладно с ним.
Я подошел к спальному мешку, спросил еще раз:
– Леонид Павлович, вы не больны?
Маринов зашевелился в мешке, пробормотал:
– Не могу, противно. На клей похоже…
Подумать только, наш Маринов так расстроился из-за соли?
И тогда я решился…
3
Позже Маринов рассказал, что всю ночь его мучили кошмары. Болела нога. Как это обычно бывает, ночью боль чувствовалась острее. Казалось, все чувствительные клетки собрались в один комок под щиколоткой. Здесь бился пульс, с каждым толчком нагнетая боль.
