Андрей Львович-внук переложил пожелтевшие листы на своем рабочем столе. Папка, обычно хранившаяся на дне самого нижнего ящика, сегодня была извлечена на свет.
В лабораторию Барченко деда направил сам Бокий после принципиального решения о ее создании в начале 1925 года. Цель была поставлена сугубо практическая, но и в духе тех веселых времен: ни много ни мало, а научиться телепатически читать мысли противника на расстоянии, уметь "снимать" информацию непосредственно с мозга одним лишь взглядом, без применения каких-либо приборов.
Сперва лаборатория функционировала на базе Политехнического музея, потом Московского энергетического института, потом - Института экспериментальной медицины. Именно в лаборатории, где работал дед, начинались первые исследования биоэлектрических явлений в клетке, в мозге, живом организме в целом - вся нынешняя терминология идет оттуда.
Разумеется, из идеи "прямого считывания" тогда ничего не вышло. Зато, совмещая лабораторные исследования с должностью личного эксперта Бокия по парапсихологии, Барченко разработал и внедрил методику выявления лиц, особо склонных к криптографической работе и расшифровке кодов. Полвека спустя и КГБ и ГРУ набирали лучших шифровальщиков по тестам, в основе которых лежали установки руководителя первой спецлаборатории, мистика и оккультиста.
Тогда же сотрудником 5-го отделения ОГПУ Гусевым, подвергавшимся в лаборатории испытаниям и внушениям, был, например, создан знаменитый "Русский код", объединивший восемьдесят два отечественных шифра. В особо сложных случаях дешифровки применялись даже сеансы связи с ноосферой, и, как рассказывает в своих записках дед, опыты были удачными.
Еще одной стороной деятельности лаборатории, само существование которой стало одним из высших государственных секретов, была работа со всевозможными знахарями, шаманами, медиумами и гипнотизерами - теперь бы мы сказали, экстрасенсами, - которых активно начали привлекать к работе еще с конца 20-х годов.
Для проверки была оборудована таинственная "черная комната", которую почти никто не видел, в самом здании ОГПУ по Фуркасовскому, 1. Дед тоже к ней допущен не был, но знал, что просуществовала она много дольше своего создателя.
Андрей Львович переложил еще несколько страниц и отпил остывшего чаю из стакана в серебряном подстаканнике.
Июнь 37-го, арест Барченко, арест практически всех сотрудников "нейроэнергетической лаборатории". Рассказы Барченко на допросах о его исследованиях таинственного явления "эмерик" на Ловозере в 21-м году современные исследования сравнивают его с эффектом зомби; о беседах с поверенным Далай-Ламы, давшим санкцию на установление контактов с большевиками и разрешение открыть им часть "древней науки"... Здесь дед, по мнению Андрея Львовича, чересчур увлекался. Двенадцать лет постоянного пребывания в среде, пропитанной необъяснимыми явлениями, запороговыми проблемами и знаниями, не прошли даром.
Не миновала чаша и Гоппиуса из 9-го отдела ГУГБ, куратора лаборатории, и самого Бокия, и весь Спецотдел. Деда, находившегося в лаборатории на особом положении, водили на допросы лично к замнаркому внутренних дел Фриновскому. Следователь Али Адхем Алиевич, который вел дела Бокия, Барченко и других, до него не касался.
Расстреляли всех, даже следователя; этого - по злой иронии (или, к чему склонялся Андрей Львович, из-за высшей конфиденциальности и значимости последних лабораторных тем) на пять дней раньше Барченко, 20 июня 38-го.
Дед выжил.
В опаленном же 38-м родился отец Андрея Львовича, названный, как и полагалось по семейной традиции, Львом Андреевичем. Загнанный районным уполномоченным в Орловскую область, дед счастливо дождался войны (в те времена и с его послужным списком дождаться войны, которая перечеркнет все, было счастьем) и ушел на фронт, где тоже уцелел, причем без единой царапины. Трехлетнего Льва Андреевича, до странности похожего на еврея, соседская девка Нюська прятала по лесам, когда три недели поселок занимали не немцы даже, а финны - белоглазые-белобровые, краснорожие-краснорукие - чистые звери.
Андрей Львович, как-то споткнувшись о фразу "без единой царапины", взял да и посчитал вероятность такого для одного отдельно взятого человека в одной отдельной взятой величайшей Отечественной войне, длившейся тысячу четыреста семнадцать дней, и соотнес со всеми известными ему воспоминаниями, где так или иначе всплывало "без единой царапины". Получилась несуразность, которая еще раз доказала, что простые арифметические действия к жизни и истории неприменимы.
Отец никаких записей не вел. Никогда. Он просто уходил утром к машине, ожидавшей у подъезда, и возвращался на той же машине вечером. Мог отсутствовать сутками или неделями. Два или три раза - месяцами. Он никогда ничего не рассказывал и дома все больше молчал. Молча выслушивал подначки и прибаутки деда, к старости начавшего хитро играть в маразм, молча воспринимал рост и ученье Андрея Львовича-внука. Матери в доме как бы не существовало.
Из того же Московского энергетического института, куда Андрей-младший поступил на закрытую кафедру, он перевелся после трех курсов в совершенно уже секретное учебное заведение. Это был единственный случай, когда отец принял участие в судьбе сына.
Вернувшись вечером, после ужина протянул Андрею плотный конверт с сургучной печатью и продернутой ниткой: "Тебе. Пакет. Предложение о другом месте учебы. Рекомендую принять". И по ознакомлении и запоминании Андреем адреса, куда следовало явиться, а также росписи в специальном квадратике забрал.
Впоследствии Андрей Львович получил еще одно высшее образование, и это оказалось очень кстати, так как начали происходить большие перемены. В сфере работы Андрея Львовича они оказались не так разрушительны, как в какой-либо другой, но благодаря своему второму образованию - экономическому, надо сказать - и завязавшимся связям и знакомствам он попал во внимание новых Людей, Которые Решают. Он не затерялся, а со временем смог сформировать и возглавить структуру, имевшую гораздо большую мобильность при решении выставляемых перед ней задач.
Андрей Львович перенял от отца привычку всегда молчать о ключевых моментах своей работы, а от деда - умение маскировать это умолчание каскадом чепухи и прибауток. Еще ему очень нравилось высказывание Неистового Уинни, сэра Уинстона Черчилля, до такой степени нравилось, что он даже некоторое время держал его у себя на стене в рамочке: "Говорите правду, мой мальчик, говорите много правды. Говорите правды даже больше, чем от вас ждут. Никогда не говорите всей правды".
В своем сегодняшнем экскурсе в прошлое Андрей Львович дошел до последних страниц, где дед писал уже урывками, высказывал собственные мысли и предположения, многие из которых просто граничили с бредом, приводил цитаты, примеры, исторические анекдоты, вставлял не всегда вразумительные старческие замечания... Вместе с тем здесь попадались великолепные справки - на ту же, впрочем, тему.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
