«Когда наконец вернутся…»
Перевод Юнны Мориц
Когда наконец вернутсяэти взрослые, в котором часу?Шесть ударов слепого Сантьяго[240], —и на улице стало темно.
Мама сказала, что она не задержится.
Акедита, Натива, Мигель,не ходите туда, где, гнусавя,две минуты тому пронеслисьголосящие длинные тенипривидений. Вы слышите? Плещуткуры крыльями, так испугались,неизвестно кого и когда.Не ходите, останемся здесь.Мама сказала, что она не задержится.
Нам не грустно. Давайте смотретьна кораблики, — мой превосходен! —мы сегодня играли, не ссорясь,как положено, в праздник святого.И в корабликах наших остались,как положено, сласти на завтра.
Посидим вчетвером и покорноподождем возвращения взрослых,уходящих вперед беспощадно,оставляющих нас так, как будтомы не можем их сами покинуть.
Акедита, Натива, Мигель!Я зову, я ищу в темноте, как слепой.О, минуй, одиночество, братьев моихи свали на меня этот камень сиротства.
«Скользит пианино и в сердце вбегает…»
Перевод А. Гелескула
Скользит пианино и в сердце вбегаетвеселым ребенком с весенних газонов —и вдруг застывает в оковах покоя,в железных тисках десяти горизонтов.
И снова бежит. И уходит в туннели,все дальше и дальше, в туннели печали,в просвет позвонков, все теснее, темнее…
И катятся эхом тревожные трубытягучей тоски, пожелтевшей с годами,плывут восковыми волнами затмений —и шепчется рой комариных кошмаров,умерших для грома, герольда рождений.
Кого, пианино, в потемках ты ловишьсвоей немотою, зловеще звенящей,своей глухотой, настороженно чуткой?Биение тайны…О пульс цепенящий!
«Как ты нас ищешь знаками глубин…»
Перевод А. Гелескула
Как ты нас ищешь знаками глубин,о море! Как безжалостно, как жуткоты в лихорадке света!
Вбивая клин за клином,страница за страницей,ты бьешься, бьешься в бешеном сезам,пока рыдают волныи, закусив вольфрамовые губы,переливают ветерв стремительные строкии плавники завороженных «эль»…
Доктрина черных крыльев, сотрясенныхознобом плеч затравленного дня.
О море, вертикальный фолиантс единственной страницейнаизнанку.
«С кем ночами черными, как уголь…»
Перевод Юнны Мориц
С кем ночами черными, как уголь,возвращалась ты, болтая простодушно,тот исчез навек. Ограблен угол,где бывала ты так зла и так послушна.
Все исчезло: ночи черные, как уголь,твои залив, и окрик твой, и разговорыс матерью твоей покойной… звезды юга,чай, пропахший солнцем, волны, горы.
И каникулы исчезли, и свиданья,и груди твоей покорность, и старанья,чтобы я не покидал твой дом.
Все исчезло ради зрелого страданья,ради нашего удела в мирозданье —неизвестно для чего родиться в нем.
«Завтра, мати, приду в Сантьяго…»
Перевод А. Гелескула
Завтра, мати, приду в Сантьягозахлебнуться твоими слезами.Горький опыт мой за плечами,блеск фальшивый на боль нанизан.
Там, под аркой твоей тревоги,у подножья босых печалей,меня встретит пустынный дворикшоколадной резьбой карниза.Меня встретит в пустом коридоредобродушно-скуластое кресло —мой наставник, вечно кряхтевшийот проворных ягодиц детства.
Для тебя я собрал по крохаммои самые чистые ласки!Слышишь, как захрапела дорога?Слышишь, гикнуло утро? Скорей!Губы горнов закушены страстно!Я твой символ любвидля земных пустырейотливаю в пустотах пространства!
О немые воланы, ведите,все сводя путеводные нити,все свиданья, до боли не те!Так, бессмертная мертвая… Так…
За двойные врата твоей крови,куда входят, склонясь головою,на носочках, настолько неслышно,что отец, перед тем как вошел,так притих, что уменьшился вдвое,ставши первым твоим малышом…
Так, бессмертная мертвая… Вниз,в базилику костей твоих вечных,где и плач не погасит очаг,где и кончиком пальцане тронет Судьба…
Так, бессмертная мертвая.Так!
Девятиглавый зверь
Перевод А. Гелескула
И, к несчастью, растети растет на земле страданье —пядь за пядью, растет повсюду,поминутно, по часу в минуту,и причина страданья — это страданье дважды,и регламент оскаленный пытки — страданье дважды,и траве вырастать травою —страданье дважды,и живому от радостей жизни — больнее вдвое…
Никогда, человечные люди,никогда еще столько болине таили сердца, стаканы,буквари, бумажники, бойни!Никогда так не ранила нежность,горизонт не стягивал туже!Никогда огонь так умелоне рядился смертною стужей!Да, Министр Охраны Здоровья!Не бывало здоровье бренней,и по капельке столько мозгане высасывали мигрени!И не билась, как в окнах муха,и за стенками шкафа — мука,и за стенками сердца — мука,и за стенками нерва — мука!..
Братья люди, растет несчастье!И растет само, без усилий.Как морщины. Как res Руссо.Как машины, скорей, стосильней.По каким-то своим законам,от причин бесконечно малых,зло растет половодьем болис омутами в тугих туманах.Лик земли искажен от боли,и порядок вещей нарушен —и уже вертикальны воды,зримы очи и слышимы уши,и родятся в них девять набатовв час зарницы, и девять сарказмовв час пшеницы, и девять визговв час рыданий, и девять свистови ударов — и нет лишь крика…
Боль охотится, братья люди, —застигает нас полусонных,распинает нас на экранах,колесует нас в патефонах,и снимает с креста в кровати,и, отвесно упав, ложитсяв наши письма —и все это, братья,слишком больно, можно взмолиться…Ибо следствие боли — каждый,кто родится, растет, умирает,и кто, не родясь, умирает,и кто от рожденья бессмертен,и все те — с каждым часом их больше, —у кого ни жизни, ни смерти.И как следствие той же болия в печаль ушел с головою,я до корня волос печалени до кончика пальца вдвое,лишь увижу распятый колос,только гляну на хлеб чуть теплый,на заплаканный ломтик лука,на кровавые струпья свеклы,и ни соль — словно серый пепел,и на землю, где воды текучи,где вино — господь-искупитель,снег так бледен, а солнце — жгуче!
Как могу, человечные братья,как могу я не крикнуть, рыдая,что с меня уже хватит!.. Хватитстольких болей и стольких далей,хватит нервов, изнанок, стенок,этих крох, этой жажды вечной, —я не в силах, я сыт до отвала!Что же делать, сеньор Министр?..
О, к несчастью, сыны человечьи,сделать, братья, должны мы немало!
«У гнева, дробящего старых на малых…»
Перевод А. Гелескула
У гнева, дробящего старых на малых,детей — на птиц в непогожий вечери птицу — на перья в потемках алых,у гнева сирых —один бальзам против двух увечий.
У гнева, дробящего ствол на ветки,на почки дробящего ветвь оливыи каждую почку — на клетки,у гнева сирых —одна река против двух разливов.
У гнева, дробящего свет на тени,и тень — на луки с летучим жалом,и лук — на кости захоронений,у гнева сирых —одна рука против двух кинжалов.
У гнева, дробящего душу на ткани,и ткани тела — на рваные раны,и раны тела — на клочья сознанья,у гнева сирых —один очаг против двух вулканов.
Спотыкаясь среди звезд
