Читаем без скачивания Королевская аллея - Франсуаза Шандернагор

Я приняла сей урок как должное и замолчала, украдкой вытирая льющиеся слезы.

По правде сказать, Король был скорее растроган, нежели опечален понесенной утратой, но, поскольку растроганность на первый взгляд весьма походит на печаль, а у великих людей и выражение чувств кажется великим, то и Двор поначалу отдался скорби, по видимости, весьма глубокой. Я сама обманулась на сей счет: мне пришлось остаться в Версале на то время, что Двор, вслед за Королем, перебрался в Сен-Клу, а затем в Фонтенбло, и, по приезде моем в Фонтенбло, явилась на люди в глубоком трауре и с печальной миною, приличествующими, на мой взгляд, обстоятельствам. Король, давно уж позабывший горевать, не удержался от шуток на мой счет. Тут-то я и узнала от дам, путешествовавших в одном с ним экипаже, что в продолжение всей поездки Король был отменно весел и что им пришлось без конца смеяться и выказывать ненасытный аппетит. То было в понедельник, Королева же умерла в пятницу. Со вторника уже начались приемы. Король попросил дофину танцевать, и когда та, с извинениями за свою печаль, попробовала было отказаться, он строго призвал ее к повиновению, сказавши так: «Дочь моя, мы, короли, не должны уподобляться обычным людям, — мы живем на глазах у наших подданных».

Если я скоро рассталась с моей печалью, дабы угодить Королю, то избавиться от страха мне было куда труднее. Придворные, воодушевленные добрым расположением монарха, беспрестанно толковали о новой его женитьбе. Я сама слышала, как у дофины все присутствующие сравнивали достоинства нескольких немецких принцесс; говорили также о принцессе Тосканы, но более всего уповали на брак с португальской инфантою. Король виделся со мною в обычные, назначенные им, часы, но ни слова не говорил обо всех этих радужных прожектах, чем еще более усугублял мои страхи.

Я избегала встреч с друзьями, совсем потеряла сон, мучилась удушьями. Лишь только выдавалась свободная минута, я в сопровождении госпожи Моншеврейль спешила в лес подышать свежим воздухом; иногда мне случалось выходить даже по ночам, чтобы развеять одолевавшие меня страхи. Я не сомневалась, что, если Король женится вторично, то новая королева, возможно, молодая и привлекательная, возьмет над ним власть, тем более, что брак их будет освящен церковью, я же смогу претендовать разве лишь на дружбу, которая мало что значит в сравнении с супружеским союзом; стоит прекрасной повелительнице вымолвить только одно слово, как меня ввергнут в опалу и прогонят; я была уверена, что не пройдет и года, как это случится. Если же, напротив, Король не женится и не заведет себе новых любовниц, Двор объяснит сию загадку лишь одним способом, а именно, раскроет тайну наших отношений, и тогда уж прощай, приличия! — меня обвинят в том, что я своими злостными происками мешаю браку, полезному для королевства, и начнут преследовать все подряд — и министры, и семья Короля, а, главное, церковь. И в один прекрасный день, когда Короля окончательно доймут упреки окружающих, а слишком яркие огни канделябров беспощадно высветят на моем лице все прожитые годы, он отошлет меня прочь, униженную и развенчанную.

Тщательно обдумав все это, я сочла, что лучше уехать самой, не ожидая изгнания, и решилась поговорить с Королем.

Беседа эта состоялась в конце августа, вечером, в моих покоях. Король недавно вернулся с охоты и готовился подробно изучить некий финансовый отчет, завершению коего помешала внезапная смерть господина Кольбера; он все чаще приносил ко мне какие-нибудь непрочитанные бумаги, утверждая, что ему легче работается в моем присутствии и восхищаясь тем, что я никогда не упрекала его, когда он предпочитал государственные занятия пустяшной болтовне.

Погоды стояли теплые и душные. Я чувствовала себя скверно, мне было страшно начать задуманный разговор. Взяв в руки книгу, я тотчас отложила ее, встала, чтобы поправить цветы в вазе, передвинула ширму, разорвала только что написанные мною письма, открыла, потом затворила окно, словом, металась по комнате, точно медведи госпожи де Монтеспан в салоне Меркурия. В конце концов, Король поднял голову от бумаг, внимательно поглядел на меня и добродушно промолвил: «Что с вами, Франсуаза, отчего вам нынче не сидится на месте?»

Я склонилась к его ногам в низком реверансе и, потупясь, сказала: «Сир, я умоляю Ваше Величество позволить мне уехать в Ментенон».

Он сжал мое лицо в ладонях и приподнял его, стараясь заглянуть мне в глаза.

— Что с вами? Вы больны? Вам что-то досаждает? Разумеется, я позволю вам удалиться на два-три дня. Однако…

— Сир, Ваше Величество не поняли: я желала бы покинуть Двор навсегда и поселиться в Ментеноне.

На лице Короля выразилось неподдельное изумление.

— Вполне ли вы понимаете, что говорите, сударыня?

— Осмелюсь сказать, что понимаю, Сир, — ответила я, опустив глаза. — Все вокруг только и говорят, что о втором браке Вашего Величества, и, если Король соблаговолит выслушать мой совет, я присоединяюсь к мнению ваших приближенных. Франции нужна королева, а вам — спутница жизни. Ваше Величество не в том возрасте и расположении, чтобы оставаться вдовцом. И португальская инфанта…

— О, прошу вас, оставьте заботу о португальской инфанте! Это вас совершенно не касается, — сухо возразил Король и добавил, уже мягче, — но кто сказал, что вы должны удалиться, даже если я женюсь вторично? Разве вы не ладили с покойной Королевой?

— Разумеется, ладила, Сир, но Королева, несомненно, обладавшая высокими душевными качествами, не могла, однако, похвастаться ни умом, ни привлекательностью, которые помогли бы ей удерживать при себе и развлекать Ваше Величество. Совсем другое дело — такая юная и очаровательная особа как португальская принцесса, которая сумеет осчастливить Ваше Величество всеми радостями идеального брачного союза. И я стану более не нужна, да, впрочем, и новой королеве может не понравиться наша дружба.

— Даже если я женюсь вновь, мадам, я отвечаю за доброе отношение королевы к вам.

— О, королева, быть может, и согласится терпеть меня, если вы будете настаивать на этом. Но я сама не захочу более вашей дружбы на таких условиях. Я не стала отнимать вас у покойной королевы, напротив, вернула вас любящей супруге. Теперь же, если я попытаюсь сохранить нашу дружбу, дело будет обстоять совсем иначе. Я буду грешницей перед Богом, мешающей Вашему Величеству всецело отдаться новому брачному союзу, более того, побуждающей Короля вступить в этот союз с мыслью осквернить священные брачные узы изменою!

Король терпеливо слушал меня, но под конец начал проявлять некоторое раздражение.

— Вы огорчили меня, мадам, — сказал он. — Я полагал, что вы питаете ко мне более прочные дружеские чувства.

— О, я питаю к Вашему Величеству чувства куда более нежные, чем дружба, и именно это придает мне решимости расстаться.

— И все-таки, скажите, Франсуаза, к чему вы стремитесь?

Не знаю, как у меня вырвался «находчивый» ответ, более уместный в беседе с аббатом Тестю, нежели с королем Франции:

— Я стремлюсь уехать в Ментенон, Сир… по Шартрской дороге.

— О, прошу вас, мадам, воздержитесь от подобных шуток. Я сейчас не расположен наслаждаться вашим остроумием.

Взяв портфель с бумагами, он встал и вышел, не прощаясь. Я решила, что погибла.

Однако назавтра он вернулся, приходил и во все последующие дни. Он беседовал со мною лишь о всяких пустяках и ни словом не поминал рассердивший его разговор. Потому я сама вернулась к нему. Я хорошо видела, что он понимал мои мучения, но собственное удовольствие ценил гораздо выше и решительно не желал, чтобы я покинула Двор. Однако, я со всех сторон слышала о его браке и не могла скрыть от него мои слезы. Они растрогали его, но никоим образом не сподвигли на решение пожертвовать мною или, вернее, собственными удовольствиями, Я на коленях умоляла его отпустить меня.

— Вы предпочитаете ваше минутное наслаждение спокойствию всей моей жизни! — сказала я ему однажды, рыдая.

— А вы, мадам, ставите свою гордость выше моего счастья! — сухо отвечал он мне.

Эти сцены буквально истерзали меня. После каждой из них Нанон и моя подруга Моншеврейль с трудом приводили меня в чувство: им приходилось сменять на мне рубашку, смачивать виски, отпаивать водою Святой Королевы или оранжадом, — так отхаживают боевую лошадь, перед тем, как вновь послать ее в сражение.

В один из первых сентябрьских дней Король повел меня на прогулку и, отойдя подальше от сопровождавших нас придворных, сказал: «Знаете ли вы, что убедили меня? Мое решение принято, я женюсь». Мы шли по берегу пруда Золотых Карпов, откуда открывался прелестный вид на двор Фонтанов. Глаза мои наполнились слезами при мысли о том, что я, быть может, в последний раз любуюсь этим живописным пейзажем. «Что ж вы молчите?» спросил Король, глядя мне в лицо. Я только и смогла, что покачать головою. «И вы не спросите, на ком я женюсь?» — «На ком же?» — через силу пробормотала я. В любом другом человеке я тотчас разгадала бы хитрый умысел, но Король даже при самых вольных шутках неизменно сохранял вид самой полной серьезности. «Ну так вот, — сказал он торжественно, — я женюсь на Франсуазе д'Обинье». Слова эти, которые я сочла просто безжалостной насмешкою, точно кинжал, пронзили мое сердце. «Что с вами, мадам? Вам дурно?» — «О, ничего страшного, Сир. Обычное недомогание… Прошу извинения у Вашего Величества, но я не в силах продолжать прогулку. Я вижу там госпожу д'Эдикур, пусть она проводит меня до дома».