Полагая, что причиной бездеятельности служит скорее робость, скованность, а не обычная лень, я уговорил Глэдис три раза вместе со мною навестить наших соседей. В один из вечеров, когда дул холодный ветер и полная луна сияла на небе, мы отправились к Аднерам. Кроме нас пришел еще кое-кто из Дартонов, Ранналов, Нейпингов и их арендаторов. Мое предчувствие, что Глэдис понравится им, подтвердилось, да и они, судя по ее поведению, были симпатичны ей. Застенчивость и робость исчезли без следа, как только мы вошли в дом. Недостаток практики в островитянском с лихвой возмещался изяществом ее манер и улыбкой. Глэдис казалась немного взволнованной, разгоревшийся на щеках румянец очень шел ей, присутствующие окружили ее вниманием, как добрую старую знакомую. Пробыли мы у Аднеров недолго и возвращались домой под высокой яркой луною, словно посеребрившей весь мир своим морозным светом. Крепко прижавшись ко мне, Глэдис засыпала меня вопросами, стараясь удержать в памяти всех тех, пока еще новых для нее людей. Она уверяла, что давно не помнит такого прекрасного вечера, а я целовал ее щеки, с которых еще долго не сходил жаркий румянец.
Навестили мы и Дартонов со Стейнами. Ровесник Глэдис, молодой Ансель, тоже появлялся на каждом вечере. Были еще двадцатидвухлетний Раннал, Севин, чуть постарше, и другие. Молодые люди буквально увивались вокруг Глэдис, и, надо сказать, с ними она держалась не так робко, а ее островитянский, хоть и далеко не безупречный, звучал ярче и выразительней. У Дартонов устроили хоровод, наподобие тех танцев, что танцевали у Хисов, когда я был у них впервые. Молодежь танцевала в сарае под звуки нехитрого струнного инструмента в приглушенном свете накрытых колпаками свечей. Те, кто постарше, танар, одним из которых был теперь и я, обсуждали, как повезут урожай в Тэн, для чего соседи обыкновенно одалживали друг другу повозки, и тут следовало уладить один вопрос, самостоятельно решить который старик Ансель отказывался. Посему мне тоже пришлось включиться в разговор о делах, но тем не менее я старался не упускать из виду Глэдис: сегодня она была красивей, чем когда-либо, движения ее были слаженны и изящны, и только изредка она допускала небольшую ошибку. Стоило этому случиться, все тут же ласково подправляли Глэдис, а ее извиняющаяся улыбка была обворожительна.
По дороге домой я сказал, что она была настоящей царицей бала.
— Правда? И мне так показалось, — ответила Глэдис, и то, что она приняла эту мысль с легкостью, доказывало, что она сама все ясно видела и понимала. — Они относятся ко мне так, будто я вовсе не замужем, — заявила она. — И мне это не нравится. Я не знаю, как далеко они могут зайти… Разумеется, это может быть просто вежливостью по отношению к иностранке.
Она взяла меня под руку, и мы пошли рядом.
— Если тебе что-то не нравится, Джон, скажи прямо. Ведь я принадлежу тебе.
— Ты хорошо провела время, Глэдис?
— Да, мне очень понравилось. Так весело. Я уже много лет не танцевала. Но мне хотелось бы станцевать с тобой бостон. И мне совсем не нравится… — Она запнулась, но я попросил ее продолжать. — Совсем не нравится, что я выгляжу намного моложе тебя.
Так мы поговорили обо всем понемногу, и Глэдис отправилась спать: глаза ее блестели, она была рассеянна, полностью сосредоточившись на своих мыслях, полусонная, довольная, как любая молодая женщина, удачно проведшая вечер.
Но тоска по дому не отпускала ее, и вечеринка у соседей была лишь недолгой передышкой. Я чувствовал это по тому, как крепко, изо всех сил прижималась она ко мне по ночам, словно стараясь удержаться на краю отчаяния. Временами казалось, что только эта тесная физическая близость способна вернуть ее к жизни. Ничего иного предложить ей я не мог.
В последний день апреля, что примерно соответствует концу октября в Америке, хозяева соседних поместий еще с утра подогнали свои повозки. Оставив повозки, они разъехались, чтобы назавтра вновь забрать их. Мы в свою очередь должны были проделать то же. День ушел на погрузку; повозок общим числом оказалось шесть: две наших и четыре соседские. За погрузку отвечал старый Ансель, я же вместе с остальными работал под его началом. Прогулка с Глэдис на сегодня отменялась; последние несколько дней она вообще мало выходила из дома, дописывая письма. Когда день уже клонился к вечеру и первые звезды зажглись на небе, синеву которого оттеняло желтое пламя фонарей, Глэдис неожиданно появилась среди нас в плаще, сшитом для нее в Доринге. Ее лицо в переменчивом, движущемся свете было сосредоточенно, она с интересом наблюдала за темными фигурами работников, входящих и выходящих из сарая.
Скоро погрузка закончилась, а с нею и самая серьезная, ответственная часть нашей работы за год. Сама поездка в Тэн воспринималась уже скорее как праздник, и некоторые из арендаторов на следующий день уезжали по своим делам или навещали друзей и близких.
Лайя и Эдона принесли кувшины с горячим, чуть горьковатым островитянским шоколадом, столь желанным сейчас, после работы, когда мало-помалу начинало холодать. Во дворе перед усадьбой собрались почти все девятнадцать обитателей поместья — от семидесятилетнего старика Анселя до маленькой Станеи, которой недавно исполнилось восемь. Я был рад, что среди них сейчас и та, кто наиболее дорог мне, что оказалась она здесь по собственной воле, и вид у нее счастливый.
Отведав шоколаду, мы вместо того, чтобы разойтись, остались в сарае. Старик Ансель, довольный, что работа наконец завершена, попросил всех отужинать у него, но нас было слишком много. Эдона, Лайя и Станея, объединившись, взялись организовать общий стол. Глэдис сама изъявила желание помочь им. Женщины вышли в сопровождении добровольных помощников, а остальные, те, кто тяжело проработал весь день, поудобнее расположились в сарае, делясь воспоминаниями о прошедшем дне и сравнивая урожай этого года с предыдущим. Я, как человек новый, слушал и узнавал для себя много неизвестного и полезного из жизни поместья.
Женщины вернулись с грудой провизии и заявили, что намерены поухаживать за нами. Мы расселись, кто на скамьях, кто просто на земле. Снаружи было уже совсем темно и даже пощипывал морозец, в сарае же воздух был теплый, пахнувший скотом и сеном. Частью лица сидящих скрывала тень, частью они были освещены довольно-таки тусклым светом, делавшим черты отчетливее и красивее. Эдона, Лайя, Станея и Глэдис, наши заботливые прислужницы, двигались почти бесшумно, переходя из света в тень, готовые то подбодрить легкой шуткой, а то и особо похвалить кого-нибудь.
Ансель-брат, единственный в усадьбе музыкант, принес духовой инструмент, напоминавший дудочку Неттеры, под звуки которой мы когда-то танцевали. Однако мелодии его больше напоминали мне то, что я слышал в исполнении Анселя у месье Перье три года назад. Действительно, они оказались дальними родственниками. Все более одушевляясь, он играл мелодии, без сомнения хорошо знакомые и его слушателям, даже мне, полные отсылок к чему-то давнему, полузабытому. Музыка была очень чувственная, полная эмоций, и Глэдис слушала ее завороженно, опершись подбородком о ладонь, не сводя горящих темным блеском глаз с музыканта.
