Читаем без скачивания Еврипид: Полное собрание трагедий в одном томе - "Еврипид"

прижизненную безвестность. Но слава эта все же неполная. У него было четыре

дарования: он был лирик, драматург, критик и переводчик Еврипида. Прочная

слава пришла только к его лирике; переводы Еврипида упоминаются с почтением,

но мимоходом; критику хвалят, но с усилием; а о четырех драмах на античные

темы стараются не вспоминать. (Пятое его дарование - педагогика - почти

вовсе не известно.) Отчасти причиною этому - разделение труда: исследователи

поэзии Анненского мало читают по-гречески, а филологи-классики мало

интересуются стихами Анненского.

Между тем Еврипид Анненского едва ли не важнее для понимания

Анненского, чем для понимания Еврипида. Если лирика - это парадный вход в

его творческий мир (парадный, но трудный), то Еврипид - это черный ход в его

творческую лабораторию. Так часто бывает с переводами. Когда поэт пишет

собственные стихи, бывает нелегко отделить в них главное для поэта от

неважного и случайного. Когда поэт вписывает в чужие стихи что-то, чего не

было в подлиннике, - будь то образ, мысль или интонация, - то ясно, что он

делает это потому, что без этого он не может. Анненский, извлеченный из его

Еврипида - из переводов и сопровождающих статей, - был бы более

концентрированным Анненским, чем тот, которого мы видим на полутораста

страницах его оригинальных стихов.

"Язык трибуна с сердцем лани" - писал Анненский в стихотворной надписи

к своему портрету. Вряд ли кто из читателей услышит в его стихах и статьях

"язык трибуна". Но Анненский знал, о чем говорил. Он был сверстник Надсона,

Гаршина и Короленко, брат своего брата народника, воспитанный в самой публи-

цистической эпохе русской культуры. Собственными усилиями, скрытыми от глаз

современников, он сделал из себя того образцового человека fln de siecle,

каким мы его знаем. Внутренний ориентир у него имелся, "сердце лани", полное

страха перед жизнью, не выдумано: он был смолоду больной, всегда под угрозой

разрыва сердца, неврастеник с осязательными галлюцинациями. Но внутреннего

ориентира недостаточно: "языком сердца говорить" не так просто, как казалось

романтикам, этот язык тоже нужно сперва выучить. Нужен был ориентир внешний.

Таким ориентиром для него стали французские "парнасцы и проклятые" - и

Еврипид.

В обращении к французам он был не одинок. Другой его сверстник, П.

Якубович-Мельшин, тоже переводил Бодлера, тоже от потребности сердца и теми

же приемами, что и Анненский. В мировоззрении Анненского мрачный агностицизм

Леконта де Лиля опирался на старый атеизм Писарева. На модное

сверхчеловечество Ницше у него уже не хватило силы; он устал от

самовыковывания, от той пропасти между Надсоном и Малларме, которую ему

пришлось преодолеть одним шагом. Но себя он выковал - и новый поэтический

язык тоже.

В работе над этим новым языком у него было два ряда упражнений - более

легкие и более трудные. Более легкими были переводы из французских поэтов:

здесь нужно было преодолевать сопротивление материала в себе, изламывать

привычный надсоновский (в лучшем случае фетовский) язык по чужим образцам.

Более трудными были переводы из Еврипида: здесь нужно было преодолевать

сопротивление материала перед собой, переделывать по тем же новейшим

западным образцам язык античной трагедии, еще гораздо менее податливый.

(Каким подспорьем для Анненского при этом был леконтовский прозаический

перевод Еврипида, тогда знаменитый, а теперь забытый, - этого пока еще никто

не исследовал.) Французов Анненский переводил на имеющийся русский язык,

преображая его; Еврипида он переводил на новый, преображенный русский язык,

без опоры на традицию, как первопроходец.

(Полвека спустя похожими стилистическими упражнениями на поприще

перевода стал заниматься Пастернак, взявшись за Шекспира. Пастернак в это

время в собственных стихах перешел на "неслыханную простоту", а прежнюю

шероховатость и резкость своего знаменитого стиля перенес на переводы:

здесь, в царстве традиционной гладкописи, даже в умеренных дозах она была

особенно ощутима. Пастернаковский Шекспир от настоящего отстоял настолько

же, насколько Еврипид Анненского от настоящего. Но Пастернаку было легче: он

работал тем стилем, который у него уже был, Анненский же - тем, который еще

только должен был возникнуть.)

Каждый поэт знает: всякий художественный перевод делается не просто с

языка на язык, но и со стиля на стиль. (Для филологов-классиков это сказал

Виламовиц.) Анненский добавлял к этому: и с чувства на чувство. В

классических книгах каждое новое поколение уже не видит чего-то, что видели

отцы, но видит что-то, чего отцы не видели. В России с ее ускоренным

культурным развитием, где каждое поколение могло считаться за три западных,

Анненский чувствовал это лучше, чем где-нибудь. "Мы читаем в старых строчках

нового Гомера, и "нового", может быть, в смысле разновидности "вечного""

(писал он в статье "Что такое поэзия?"). И не только "мы", люди конца XIX

в., но и греки V в. читали Гомера не так, как современники, и Еврипид видел

в тех же мифах не то, что Эсхил, и поздний Еврипид - не то, что ранний

Еврипид ("Поэт "Троянок""). Так и он, Анненский, через какие-нибудь 50 лет

после Гоголя, Гейне, Достоевского, Тургенева, чувствует в их строчках что-то

новое, необычное, странное: его очерки о классиках XIX века в "Книгах

отражений" - это прежде всего пересказы их текстов на новом языке чувств

("языке сердца", сказал бы романтик). Такой же пересказ представляет собой

его Еврипид - и в стихах, и в манерных ремарках, и в статьях-комментариях.

О том, что такая Nachleben, жизнь поэта в потомстве, есть неотъемлемая

часть его подлинной жизни, Анненский напоминает неустанно: на первой же

странице "Театра Еврипида" 1906 г. названы и Катюль Мандес, и Суинберн, и

Мореас, "Иона" Еврипида он сравнивает с Леконтом, а "Ифигению" - не только с

Гете, но и с Руччеллаи. Все поэты всех времен для него заняты одним и тем

же: переводят на свои мысли и чувства "вечное" - общую для всех мучительную

загадку мироздания. А слова второстепенны: они никогда не выражают вполне

мысль поэта. Интонация важнее слов. Лучшее, что можно делать с языком, - это

писать прерывистыми фразами, чтобы в разрывы предложений просвечивало,

угадываясь, невыраженное и невыразимое. Отсюда - те многоточия, которые так

пестрят на каждой странице Анненского и так меняют (по выражению Ф. Ф.

Зелинского) "дикционную физиономию" его европейского подлинника: превращают

железную связность греческой мысли в отрывистые вспышки современной

чувствительности.

В статье "Памяти И. Ф. Анненского" Ф. Ф. Зелинский приводит два ярких

примера такого "соблазна расчленения". Первый - слова Медеи об обманутом ею

Креонте ("Медея", 371 сл.): в подлиннике - "Он же дошел до такого неразумия,

что, имея возможность, изгнав меня из земли, этим (заранее) уничтожить мои

замыслы, - разрешил мне остаться на этот день, в течение которого я обращу в

трупы троих моих врагов - отца, дочь и моего мужа" (подстрочный перевод

самого Зелинского; "нечего говорить, что в поэзии этот перевод невозможен",

соглашается Зелинский, смело отождествляя "поэзию" со вкусами своего времени

и круга). У Анненского:

О слепец!

В руках держать решенье - и оставить

Нам целый день... Довольно за глаза,