толку. Что же нам делать? — беспомощно простонал Зальцбург. — Мы должны были начать еще полчаса назад! Как же быть? Как?
— Надо образумить Гобла! Уладить дело, и поскорее. Когда я был в зале, публика уже била копытом, вот-вот повалят к выходу. Гобл крепкий орешек, так что пошли вместе!
Продюсер, перехваченный в тот миг, когда готов был пуститься в новую пробежку, окинул делегацию мрачным взором и задал тот же вопрос, каким ассистент встретил Зальцбурга:
— Ну что?
Уолли сразу взял быка за рога:
— Тебе придется уступить девушкам — или выйти к публике с речью на предмет того, что деньги за билеты можно получить обратно в кассе. Эти Жанны д’Арк крепко взяли тебя за жабры.
— Я решения не поменяю! — рыкнул Гобл.
— Тогда поменяешь билеты на деньги, если так больше нравится. Давай, скажи им, что каждому возместят по четыре с половиной доллара.
Гобл пожевал сигару.
— Я уже пятнадцать лет в шоу-бизнесе…
— Знаю-знаю — и ничего подобного с тобой прежде не бывало. Все когда-нибудь случается впервые.
Глаза продюсера сверкнули, сигара свирепо нацелилась на Уолли. Что-то подсказывало Гоблу, что симпатии сценариста не на его стороне.
— Они не смеют такое вытворять со мной! — прорычал он.
— Однако же вытворяют… и с кем, как не с тобой?
— Так и подмывает уволить всех разом!
— Блестящая мысль! Ни единого изъяна не вижу, разве что премьера задержится еще на месяц с лишним, а ты потеряешь все контракты и арендную плату за театр. Да еще придется шить костюмы заново и искать новых актеров на место сбежавших, в том числе на главные роли. Такие вот мелочи, а в остальном идея гениальная.
— Много болтаешь, — проворчал Гобл, глянув на него с неприязнью.
— Ну давай, скажи сам! Выдай что-нибудь разумное.
— Ситуация очень серьезная… — встрял ассистент режиссера.
— Да заткнись ты! — рявкнул Гобл, и тот втянул голову в воротничок.
— Я не могу еще раз играть увертюру! — воскликнул Зальцбург. — Так нельзя!
На сцене появился Миллер и просиял, увидев Гобла. Танцмейстеру не терпелось поделиться новостями.
— Девушки забастовали! — возвестил он. — Не хотят выходить!
Осознав все бессилие слов, мистер Гобл в отчаянии махнул рукой и бросился рысцой в свою любимую пробежку вдоль сцены. Мейсон вынул из кармана часы.
— Шесть секунд с хвостиком, — одобрительно заметил он, когда продюсер вернулся. — Результат совсем неплохой. Интересно, во сколько ты уложился бы в спортивном костюме?
Тем не менее, за этот краткий промежуток времени Гобл успел принять решение.
— Передай хористкам, — повернулся он к ассистенту, — что та дура д’Арси может играть. Пора поднимать занавес!
— Слушаюсь, мистер Гобл! — просиял тот и галопом умчался.
— Возвращайтесь на свое место, — повернулся Гобл к музыкальному директору, — и сыграйте увертюру заново!
— Опять!
— А вдруг публика первые два раза не расслышала? — ввернул Мейсон.
Проводив взглядом уходящего музыканта, Гобл повернулся к Уолли.
— А все эта проклятущая Маринер, все затеяла она! Сама мне призналась! Ну, с ней я разберусь — завтра же уволю!
— Минуточку! — остановил его Уолли. — Минуточку… Идея снова блестящая, но она не пройдет!
— А ты тут при чем?
— При том, что в этом случае я возьму свой прекрасный сценарий и раздеру на тысячу клочков… или хотя бы на девятьсот. Короче, разорву. Либо мисс Маринер выступает в нью-йоркской премьере, либо я ухожу!
Зеленые глазки продюсера сверкнули.
— А, втюрился в нее? — ухмыльнулся он. — Тогда ясно!
— Послушай, дорогой! — Уолли взял Гобла за плечо. — Кажется, ты готов перейти на личности в нашей маленькой приятной беседе. Сдержи свой пыл! Не лучше ли твоему позвоночнику остаться на месте и не проткнуть шляпу? Не уклоняйся от главной темы: будет мисс Маринер выступать в Нью-Йорке или нет?
Повисла напряженная тишина. Продюсер подверг ситуацию краткой оценке. Ему хотелось многое проделать с Мейсоном, для начала указав на дверь, но осмотрительность взяла верх. Вклад Уолли в постановку был необходим, а бизнес есть бизнес. В театральном мире интересы дела всегда выше личных чувств.
— Ладно, будет, — нехотя буркнул Гобл.
— Ну вот, слово дано, — кивнул Уолли, — а я прослежу, чтобы ты его сдержал. — Он оглянулся через плечо на сцену, которая уже пестрела яркими платьями. Мятежницы вернулись к своим обязанностям. — Ну, мне пора бежать… Жаль, что мы договорились не переходить на личности, а то бы я добавил, что на шоу скунсов ты бы выиграл первый приз даже в Мэдисон-сквер-гарден. Однако уговор есть уговор, и губы мои запечатаны, не могу даже намекнуть. Итак, до скорого свидания, я полагаю?
Продюсера, с успехом изображавшего живую статую, вывел из ступора Миллер, тронув за плечо. Злосчастный недуг не дал танцмейстеру проникнуть в суть беседы.
— Что он сказал? Я не расслышал, что он сказал!
Гобл предпочел оставить его в неведении.
Глава 17. Расходы и размолвки
1
Спустя два часа после совещания, которое последовало за генеральной репетицией, Отис Пилкингтон отбыл из Атлантик-Сити с твердым намерением не иметь больше ничего общего с «Американской розой». Он был оскорблен в лучших чувствах. Поставленный Гоблом перед выбором — отдать пьесу на переделку или отменить спектакль, — он в какой-то момент даже склонялся к героической линии поведения.
Лишь одно помешало ему бросить вызов менеджеру, запретить трогать свой сценарий и отнять пьесу. Дело было в том, что расходы на постановку составили на день генеральной репетиции ужасающую сумму в тридцать две тысячи восемьсот пятьдесят девять долларов и шестьдесят восемь центов, каковую Пилкингтон должен был уплатить из собственного кармана.
Выставленный счет в виде аккуратно напечатанной колонки цифр, которая растянулась на два больших листа бумаги, ошеломил Отиса. Он и представить себе не мог, что музыкальные комедии могут обходиться так дорого. Одни лишь костюмы встали в десять тысяч шестьсот шестьдесят три доллара и пятьдесят центов, и эти несчастные центы почему-то раздражали чуть ли не сильнее всего остального в списке.
Черное подозрение, что Гобл, взявший на себя всю административную сторону постановки, заключил тайную прибыльную сделку с костюмером, усугубляло меланхолию. Нет, в самом деле — на эти десять тысяч с гаком можно одеть все женское население штата Нью-Йорк, да еще и на Коннектикут останется!
Так размышлял Пилкингтон, просматривая в поезде неприятные цифры. Едва он перестал возмущаться чудовищной стоимостью костюмов, как в следующей строке глаза резанули четыреста девяносто восемь долларов с пометкой «Одежда».
Одежда! А костюмы что же, не одежда?! Почему он должен платить дважды за одно и то же?
Негодование еще не улеглось, когда взгляд вдруг упал на строку еще ниже: «Одежда — 187 долларов 45 центов».
Не
