Читаем без скачивания Русская княжна Мария - Андрей Воронин

– Ты прямо полководец, – заметил Вацлав Огинский, садясь на привычное место у стены шалаша и отстегивая саблю. – Речи произносишь… Быть тебе генералом, не иначе.

– В рядовые бы не разжаловали, и то хлеб, – буркнул Синцов, валясь на свой земляной топчан. – За своеволие и неторопливость в воссоединении с основными силами армии… А мне надоело от самого Вильно пятиться! Я вам не рак! Я, брат, гусар… А ты молодец, корнет. Потешил душеньку! Кабы не ты, я бы на этих улан когда бы еще зуб наточил. И вел ты себя как подобает… Право, зря мы с тобой стрелялись.

Вацлав нахмурился.

– Ты сам говорил: кто старое помянет… – напомнил он. – Стрелялись-то мы совсем по другому делу.

– Помню, помню я, из-за чего стрелялись, – проворчал Синцов. – Признаю, что был неправ, и приношу свои извинения. Теперь доволен? Жалко, княжны тут нет, я бы ей ручку поцеловал, прощения бы попросил… Как думаешь, простила бы?

Огинский помрачнел.

– Боюсь, что этой возможности у тебя уже не будет, – сказал он. – Мне кажется, что княжна… что она осталась в той избе.

Синцов вскочил, словно его ткнули шилом, ударился головой о низкую крышу шалаша, едва не пробив ее насквозь, выругался и сел.

– Говорил я Неходе: не, спеши поджигать, – повторил он. – Ах, дьявол! Брось, Огинский, этого не может быть.

– Хотелось бы на это надеяться, – не слыша собственных слов, ответил Вацлав, – но ты сам знаешь: на войне как на войне.

Горячка боя, наконец, отпустила его, и он с опозданием осознал, что значила для него смерть Марии Андреевны. Боли не было. Вацлав чувствовал себя так, словно кто-то вынул из него душу и положил на ее место камень – холодный, шершавый и невыносимо тяжелый. Жизнь потеряла смысл. Не было ни цвета, ни запаха, ни вкуса – ничего, кроме легкой печали о том, что могло бы быть, но чего теперь не будет никогда.

Синцов смотрел на него и незаметно ощупывал под ментиком туго набитый золотыми кругляшками кошелек, который совсем недавно спас его от пули Огинского. Поручик окончательно запутался. Молодой Огинский был храбр, несомненно честен, явно неглуп и не помнил зла. Иными словами, перед Синцовым сидел человек, которого при иных обстоятельствах он почел бы за великую честь иметь своим другом. Те его качества, кои Синцов причислял к недостаткам – титул, принадлежность к польской нации, богатство и чересчур, по мнению поручика, утонченное воспитание, – говоря по совести, нельзя было ставить ему в вину, поскольку все это Огинский получил с самого рождения вместе с фамилией и внешностью. В остальном же это был лихой гусар и отменный товарищ. Синцов отлично понимал, что изрядно виноват перед корнетом, но не знал, что ему теперь делать. Его так и подмывало признаться во всем, но язык не поворачивался начать этот трудный разговор, особенно теперь, когда погибла княжна Вязмитинова.

– Что ж, корнет, – сказал он, – поверь, я скорблю не меньше твоего. Я был виноват перед княжною и не успел загладить свою вину. Что сказать тебе, не знаю. Ведь ты был влюблен в нее, кажется?

– Оставим это, – ответил Вацлав. – Теперь это уже не имеет значения. Я думаю о том, куда могла подеваться икона.

– Что ж икона? – пожал плечами Синцов. – Икона – не человек, она не может бегать. Если она находилась в доме, то наверняка сгорела дотла. Как ни жаль, но о ней, видимо, придется забыть. Скажи, что ты теперь намерен делать?

Вацлав непонимающе взглянул на него.

– Что делать? Вот странный вопрос… Ты разве не примешь меня под свое начало?

Синцов сильно потер ладонями щеки. Он ждал именно такого ответа и не знал, как к нему отнестись. С точки зрения пользы для дела присутствие Огинского в партии было настоящим подарком: поручик имел кое-какие планы относительно расширения своей партии и активизации партизанских действий в тылу противника, так что каждый храбрый офицер был для него теперь дороже золота. Но рядом с корнетом Синцов ощущал сильнейшую неловкость, от которой, он знал, ему не удастся избавиться до самой смерти.

– С радостью, – отвечал он. – Да и как я могу тебя не принять? Мы, – он сделал широкий жест рукой вокруг себя, показывая, что имеет в виду всю свою партию, – не банда какая-нибудь, а армейский гусарский полк. Знамя наше при нас, значит, полк жив. А ты офицер нашего полка, и офицер боевой, настоящий. Как я могу тебя не взять? Одно скажу: чертовски рад твоему возвращению. И вот что, корнет: мыслю я, что здесь, в тылу неприятеля, от нас будет гораздо больше пользы для отечества, нежели во фронте, под началом немца Барклая. Я тут составил рапорт на имя князя Багратиона, в коем излагаю свои соображения по поводу пользы войны партизанской. Писание сие надобно доставить в ставку. Дело это рискованное и важное. Я бы послал казака, да вот беда: а ну, как в виду неприятеля пакет доведется уничтожить? Надобно, чтобы курьер мог на словах передать князю суть моего замысла. Понимаешь ли, о чем я толкую?

– Вполне, – ответил Вацлав. – Почту за честь выполнить сие поручение и приложу все силы к тому, чтобы добиться у князя не только одобрения, но и подкреплений.

– О! – воскликнул Синцов. – Вот это важно! Мне бы сюда казачью сотню, я бы тут такое устроил!

Вацлав покивал головой, показывая, что понимает и разделяет замысел поручика, и вышел из шалаша. Глаза у него горели, словно под веками было полно песка, но спать он не мог. Молодой Огинский чувствовал себя так, как чувствует себя человек, проскакавший без единой остановки двести верст и достигший, наконец, цели путешествия: внутри него все еще продолжалось стремительное движение, в то время как сам он уже никуда не двигался, и корнет не знал, куда себя девать. Его безумные приключения закончились внезапно и совсем не так, как он ожидал. Победа партии Синцова над целым полком улан для Вацлава Огинского обернулась сокрушительным поражением: княжна Мария погибла, и икона, вероятнее всего, погибла вместе с нею. Теперь ему, корнету Огинскому, предстояло жить дальше: повиноваться приказам, ходить в поиски, атаковать неприятельские транспорты, насмерть рубиться с французской кавалерией, получать кресты и очередные звания, играть в карты с товарищами, пить вино и опять по команде садиться в седло… Это было именно то, о чем совсем недавно он так горячо мечтал, но теперь эта жизнь казалась ему пустой и никчемной. Шанс совершить великое дело и завоевать любовь княжны был им окончательно упущен. Вацлав не видел, в чем его вина, но чувствовал себя виноватым и почему-то даже более одиноким, чем тогда, когда впервые очнулся на месте дуэли и обнаружил себя раздетым и брошенным.

Небо над оврагом, где был разбит лагерь партизан, уже приобрело стальной блеск, какой бывает обыкновенно перед самым восходом солнца. В лагере все еще продолжалась обычная суета: кто-то расседлывал взмыленных, возбужденных после боя лошадей, кто-то перевязывал раненого товарища. В подвешенных над кострами котелках булькало варево, распространяя вокруг сытный дух приготовляемого мяса, где-то вжикали бруском по стали – очевидно, точили затупившуюся саблю. Люди были возбуждены, повсюду слышались разговоры и смех. Вацлав вдруг понял, что хочет поскорее уехать.

Желание это было неразумно, и молодой Огинский хорошо понимал, что много умнее сейчас было бы хорошенько отдохнуть перед дальней дорогой. Тем не менее, чувство, что он находится совсем не там, где должен быть, и делает совсем не то, что должен бы делать, становилось все сильнее с каждой минутой.

Побродив вокруг лагеря, но так и не успокоившись, он вернулся в шалаш Синцова. Поручик уже спал, оглашая окрестности храпом, от которого, казалось, сотрясались сплетенные из веток стены шалаша. Вацлаву стоило немалых трудов растолкать его. Объяснить ничего не соображавшему со сна Синцову, зачем ему понадобилось так скоро ехать, оказалось еще сложнее.

– Ни черта не понимаю, – пробормотал Синцов, растирая заспанное лицо ладонью. – Сбесился ты, что ли? Которые сутки ты не спишь? Вот и видно, что умом тронулся… Заснешь в седле и въедешь прямо в руки каким-нибудь мародерам, хорошо ли это будет?

– Авось, не въеду, – нетерпеливо ответил Вацлав. – Если что, прикорну где-нибудь в лесу. Не спрашивай, зачем я тороплюсь, я и сам этого не знаю, но чувствую, что просто не могу усидеть на месте. Ты понимаешь ли меня?

Синцов внимательно оглядел его и тяжело вздохнул.

– Чего ж тут не понять… Только смотри, корнет: я тебя посылаю, чтоб ты донесение доставил, а подвиги твои мне ни к чему… Мне надобно, чтобы ты живым добрался до Багратиона и, коли будет на то его воля, вернулся с подкреплением. Выполни это, и я тебя по гроб жизни не забуду. Иных условий не ставлю, но это исполни, прошу тебя, как брата. Запретить надеяться я тебе не могу, но о долге не забывай.

– Надеяться? – переспросил Вацлав. – На что же надеяться? О чем ты, Синцов?

– Не о чем, а о ком, – поправил его поручик. – Я, признаться, надежд твоих не разделяю; ну, да бог с тобой, езжай. Ежели ты прав и княжна жива, я буду только рад.