Читаем без скачивания Тихий гром. Книги первая и вторая - Петр Смычагин

— Свадьба едет, свадьба! Вон с бугра слушается обоз! — Это опять же заметили ребятишки, игравшие на поляне возле дороги.

Действительно, в Сладкий лог спускалась длинная вереница разукрашенных подвод. Разноцветные одежды баб и мужиков то ярко виднелись оттуда, то, закрываемые пыльным облачком, бледнели, а то и вовсе исчезали.

— Ну, пойду я домой, — сказала Дарья. — Настасью дождусь да кой-чего поделаю, посля приду. Ждите тут свого цыгана. Много-то не пей, Макар: успеешь еще там нахлестаться, на свадьбе.

— Тетка Дарья, отведи Рыжку, — попросил Степка.

— Давай.

— Ты, батюшка, пойдешь домой, — спросила она деда Михайлу, перехватив Саньку на одну руку и подставляя другую свекру, — аль тут с мужиками побудешь?

— Тута побуду, поколь обоз подъедет, — ответил дед охрипшим голосом, — Степка-то не убег?.. Вот он и приведет меня.

Как же уйти деду, ежели здесь теперь собрался весь хутор? Не было только Кестеров да Виктора Ивановича с бабкой Матильдой — остальная-то семья ихняя тут же пробавляется. Дуранова Кирилла Платоновича и Василисы его тоже тут нет.

Дарья ушла, а у мужиков подоспело самое развеселое времечко: свадьба на подходе, и цыган вернулся с запечатанной белоголовой четвертью.

Леонтий загодя выпросил у Полины кружку, «какая на свадьбе не понадобится», и теперь плескал в нее, угощая мужиков. Макар передал ему всю полноту власти над бутылью, сам выпил он с цыганом по полкружки за здоровье Дарьи, больше не стал. А Леонтий, «причащая» мужиков, не забывал и себя, так что пока с плотины на взвоз поднялась первая тройка, с молодыми, ему было уже не до свадьбы. Манюшка к этому времени вернулась из дому и видела, чего тут затевается, но не подошла даже, слова не сказала — все равно теперь никакими силами не оторвать Леонтия от этого дела.

Народ кинулся разглядывать жениха, сидевшего в Прошечкином ходке рядом с бледной, несчастной Катюхой. Картуз почему-то лежал у него на коленях. Жиденькие, чуть рыжеватые волосы были причесаны на пробор так, словно бы их только что телок полизал, завернув на правом виске скобочку. Лоб высокий, но не то чтобы не выпуклый и не прямой даже, а вогнутый какой-то; лицо длинное, кое-где оспой тронутое; нос длинный, будто с узелком на конце; подбородок безвольный. А глаза, как два клочка от ясного неба оторванных — голубые-голубые. Губы, что оладья, вдвое сложенная…

Бабы меньше глядели на белую вышитую рубашку жениха, на дорогой пиджак, а впивались в лицо, стараясь разглядеть его до последней черточки и сделать безошибочное заключение о будущей жизни молодых. А иная баба покрасивее, примериваясь к жениху, мысленно ставила себя рядом с ним и, незаметно плюнув, отходила в сторону.

Кум Гаврюха взглянул на жениха, правда, ему не надо было пробиваться сквозь толпу — хорошо и так все видно, поверх бабьих голов.

— Плесни-ка мне еще, Леонтий, — вернувшись, попросил кум Гаврюха, — про жениха расскажу.

— Ну, каков он? — спросил, подавая кружку, Леонтий.

— Рябой… — успел вымолвить кум Гаврюха и заткнул рот кружкой.

— С лица воду не пить, — подал свой голос дед Михайла.

— Конопатый, стал быть, — крякнув, еще подтвердил кум Гаврюха и, возвращая посудину, добавил: — Этот Кузя посмирнейши, кажись, Прошечкиного Кузьки будет — зеркалов не побьет, звезд с неба не похватает… Вахловатый, как баран кладеный.

— Не зря, знать, Катька, в бега-то от его вдарилась, — глубокомысленно и угрюмо заметил Филипп Мослов. Был он в таком состоянии, что покачивался даже сидя.

Макар ушел на свадьбу сразу, как только подъехал поезд. Цыган, побалагурив минут десять, исчез так же неожиданно, как и появился. Только теперь поехал он верхом на своем жеребце. А остальные мужики — было их человек пять-шесть возле Дарьиной четверти, — как поросята-сосуны вокруг матки увивались. По очереди глотали огненную жидкость, не забывая крякнуть после этого, «закусывали» исключительно рукавом или жесткой мозолистой ладошкой.

Дед Михайла, почувствовав вечерний холодок, покликал Степку, чтобы тот увел его домой. Но Степка не отозвался — не было, стало быть, его поблизости. Повременив еще самую малость, дед уяснил себе, что народ-то весь по домам разошелся — скотину убирать да ужинать — и ребятишек с собою растащили. Один Степка тут не станет вертеться. Забыл, выходит, деда.

Многие потом снова придут сюда, потеплей одевшись. До глубокой ночи будут глазеть под окнами на свадьбу. Но пока улица разом опустела. Пьяные мужики тоже разбрелись, правда, не все. Демид Бондарь сподобился и рюмочку пропустить с мужиками, и вовремя убраться под крылышко к своей Матрене, Филипп Мослов, вытянувшись прямо на дороге, храпел задиристо, со злыми перехватами. Кум Гаврюха, сидя на травке, обнял бревно, на котором раньше сидел, положил голову на него и натужно посвистывал — ворот рубахи, видать, глотку ему давил. А Леонтий, поджав босые ноги и скрючившись между бревном и досками, как младенца, прижимал к груди пустую бутыль. В другой руке держал он кружку и тихо спал.

— Степка! — выкрикивал дед Михайла, надеясь на то, что кто-нибудь услышит его и поможет. — Степка, бездельник!.. Ах, ты, варнак, сбежал…

А дом Прошечкин уже стонал, охал, вздрагивал, и неслось оттуда всякое:

Ох, сват сватьеПодарил на платье…

Ходи, изба, ходи, печь,Хозяину негде лечь.

Что ж нам не сплясать,Что же нам не топнуть,Неужели в этом домеПерерубы лопнут!

Пойду плясать,Доски гнутся.Сарафан короток —Ребяты смеются.

Дед все чаще и все громче звал Степку, но зов его угасал безответно.

— Дедушка, дедушка! — послышалось вдруг рядом. — Да как же бросили-то тебя одного тут?

— Эт кто тута? Никак, ты, Катя?

— Я, дедушка. Вышла на улицу да тебя услышала. Пойдем: домой тебя отведу, — Катька взяла его за руку.

— Ты бы лучше позвала кого. Неладно ведь с дедом-то от жениха убегать.

— Да недалечко тут, пойдем! И жених никуда не денется.

Медленно шли они до ворот рословской избы, а обратно шагала Катюха еще медленнее: невыносимо тошно было ей возвращаться к постылому, да куда ж деваться-то?

Неслыханное дело — намолоченное зерно в поле на току оставить! А для Прошечки такое и вовсе, казалось бы, немыслимо. Однако ж непутевая свадьба эта, не вовремя затеянная, спутала все карты. И не у одного Прошечки спутала. Мужики, приглашенные на пиршество, в короткие минуты протрезвления от пьяного угара чесали дремучие затылки и сетовали на то, что оторвали их от горячей работы, от множества незавершенных дел. Но недовольство, залитое очередной порцией водки, тут же забывалось.

Конечно, погодить бы недельки две-три со свадьбой-то, глядишь, и подобрались бы срочные дела. А там и пируй себе. Так нет же! Как на пожар заторопился Прошечка. Большой ворох зерна остался на току. Правда, пологом его накрыли, соломой закидали и сторожить работники посменно выходили.

Ганька Дьяков, после того как привез молодых из Бродовской, отужинал в закутке на кухне, пропустив рюмочку-другую по случаю свадьбы хозяйской дочери и отправился в караул. По пути, когда выходил из ворот, Вальке Даниной подмигнул: приходи, мол, на ток-то ко мне — веселее времечко проведем.

Без слов поняла его Валька, однако за парнем вслед не пошла — неловко так вот сразу подружек оставить. Повременила малость. А тут как раз и последний народ расходиться стал. Свечерело. Будто бы домой пошла, да своротила по дороге на Смирнову заимку — от нее рукой подать до Прошечкиного тока…

Никогда раньше не касался Кирилл Дуранов Прошечкиного добра — не хотел связываться с ним, а может быть, и опасался лютой беспощадности этого человека. А тут не стерпело воровское сердце, не выдержал он великого соблазна. Да и как упустить такую добычу, коли сама в руки просится? Столько обмолоченного зерна лежит на току и прямо-таки дразнится! Вся забота: сторожа отвлечь каким-нибудь способом — и бери да вези куда хочешь.

И ночки стоят благодатные — темные, звездистые, с легким морозцем. Снегу пока нет — следы запутать легко, только на большую дорогу выехать, а там сворачивай куда надо. Само собой разумеется, что для воровского дела непогода сподручнее бы, так ведь хлеб можно попортить. Но и в тишине до хутора ни один звук не долетит: копыта у коней тряпками обвязаны, телеги не скрипнут, не брякнут — готовили их ребята надежно.

Ночи три увивался Кирилл Платонович возле этого зерна, как кот возле горячего блина, — и кружил поодаль, и поближе подходил, и все думал, как бы отвлечь сторожа.

Вот и подошла намеченная желанная ночка. Дружки Кирилловы с подводами в логу затаились. На всякий случай старуху прихватили с собой, нищенку. Хорошую плату ей посулили, чтоб она своей немощью, стонами отвлекла сторожа. И помощники, понятно, и подводы, и старуха — не со своего хутора.