уносилась на нём без седла и узды. Или призывала к нему, ученику, милосердие Кан, и он по-прежнему ничего не мог ей противопоставить.
Жрица опять подслушала его мысли.
– Мавут никогда не сумеет постичь всю глубину кан-киро, – толкнув пятками ослика, сказала она. – Это искусство не даётся тому, кто не умеет чувствовать чужую боль как свою. Мавут избрал путь чужой боли. Ты не такой.
Волкодав чуть не ляпнул, что к могуществу не стремится, а на силу и так вроде не жалуется, – но вовремя прикусил язык. Ещё как стремишься, фыркнет мать Кендарат. Ты же тем только и занят, что хлыстом и шпорами гонишь себя к новым пределам. И добро бы ради чего хорошего…
– У меня была небольшая, но всё же надежда, что Мавут призадумается, встретив человека сильнее себя, идущего по иному пути… – Мать Кендарат посмотрела на спящего Иригойена и улыбнулась. – В этом мальчике тоже живёт немалая сила. Ты вот дал Мавуту отпор, заставив его удрать без оглядки, а наш сын пекаря его просто не заметил бы. Понимаешь, о чём я?
Волкодав понимал. И сравнение было не в его пользу. Иригойен действительно как будто не замечал в людях зла. Пока эти самые люди не накидывались на него с кулаками.
– Его сила – в чистоте и правде души, устремлённой к небесному Свету. Помнишь, как он огорчился, осмысливая свою схватку с мономатанцем? Думаешь, Мавут зря затеял тот разговор?.. Он хотел понять, кто перед ним, и увидел, что Иригойен – как яблоко на нитке: нипочём не укусишь, только испакостишься своей же слюной.
Тогда он подъехал ко мне, благо случай представился…
– Тогда он подъехал к тебе, а ты его в озере выкупал, – сказала мать Кендарат и вдруг взяла Волкодава за руку. – Но на самом деле всё это не так важно, малыш. Я просто подумала, а вдруг Мавут задержит тебя ещё хотя бы на год… а лучше – на два… Прежде чем ты отправишься на свой север, чтобы отомстить…
Волкодав хотел ответить, но что именно – сразу забыл, поскольку в это время произошло нечто странное. Кругом не было видно ни души, и тем не менее откуда-то долетел женский голос:
Кони резвые мчались бешено
По дороге вдаль, по дороге…
Он звучал как будто очень издалека. И был каким-то… нечеловеческим. Волкодав не взялся бы объяснять, но от этого шелестящего голоса у него волосы чуть дыбом не встали. Дорогу совсем близко пересекли сразу несколько крупных шаров перекати-поля. Они показались Волкодаву особенно косматыми, стремительными и страшными. Нипочём не скажешь, что они несли на другой край света готовые прорасти семена. Такие словно кого-то преследуют, давно сделавшись горькими и пустыми в бесконечной погоне…
Берегись, мужчина и женщина,
Берегись, дитя на пороге…
Заунывный голос то ли подпевал негромкому посвисту ветра, то ли возникал из него, из шороха засохшей полыни и неупокоенных странствующих шаров…
Пока Волкодав пытался понять, откуда слышится голос, ветер поменял направление. На дороге впереди закружился большой столб пыли и помчался навстречу. Путники невольно заслонили руками глаза, а когда посмотрели снова, между колеями стояла женщина.
Она была в халисунском вдовьем уборе: просторная рубаха без пояса, на голове повойник, из-под него – длинные волосы. Ветер раздувал и вскидывал серые прозрачные пряди. Рослая, очень худая… и с таким неподвижным, неживым взглядом, что Волкодав даже вздрогнул, едва не посчитав её за Незваную Гостью, весьма не ко времени явившуюся забирать его из этого мира. Но нет, перед ним была просто женщина, сама собой идущая через степь.
Венн поклонился.
– Мир по дороге, госпожа, – по-халисунски обратился он к незнакомке. – Ты идёшь одна. Если хочешь, мы проводим тебя.
– Да не коснётся твоих одежд суховей усталости, – добавила мать Кендарат.
Женщина, не отвечая, всмотрелась в лицо Волкодава. У венна опять пробежал по спине мороз. Незваной Гостьей она, может, и не была, но он давно выучился узнавать смерть, когда видел её. Женщина мимолётно взглянула на мать Кендарат, потом склонилась над тележкой, и ветер тотчас услужливо откинул край плаща с лица Иригойена.
– Славный мальчик, – прошелестел голос. Так мог бы заговорить мёртвый бурьян у дороги. – Но не тот, кто нужен бедной Катим…
Прямо под ногами у неё вновь затеялся вихрь. Поднялась густая пыль, с шорохом закрутилась воронкой, ринулась в глаза… Когда Волкодав стал оглядываться, женщины нигде не было видно. Только пыльный столб уносился вдаль по дороге, сопровождаемый скачущими шарами перекати-поля, да истаивало в голосе ветра заунывное пение:
Что ж ты, дитятко, не отпрянуло,
Что ж ты, милое, зазевалось…
– Кто она?.. – шёпотом спросил Волкодав.
Мать Кендарат плотнее запахнула стёганую безрукавку и ответила так же тихо:
– Не знаю. Знаю только, что здесь не обошлось без великого горя и великого гнева.
Иригойен проснулся в тележке, стыдливо заулыбался и свесил ноги наружу.
– А мне такой сон хороший приснился… Я маму видел…
Венн переглянулся с Кан-Кендарат. Иригойену было совестно ехать, он слез и попробовал забрать перекладину у Волкодава, но не сумел даже заставить его разомкнуть пальцы. Тогда он вздохнул и просто пошёл рядом. На его плаще, у плеча, висел крепко прицепившийся репей. Волкодав хотел было сбить его, но передумал.
Конечно, Марий Лаур не отпустил их без достойной награды. На месте ручной тележки в колеях теперь мог бы переваливаться добротный крытый возок, запряжённый выносливыми мулами. Однако все трое слишком хорошо знали: чем безденежней кажешься в дороге, тем оно и лучше. Поэтому трое путешественников, измерявших бесконечные халисунские равнины, выглядели совершенно по-прежнему. Иригойен – всё в том же плаще, который у него когда-то отбирали урлаки. Мать Кендарат – на скромном сереньком ослике. И Волкодав, по обыкновению, босиком. Другое дело, постоялые дворы они теперь выбирали какие почище. Если было из чего выбирать.
– На севере у нас пасут овец, – рассказывал Иригойен. – Там, на возвышенных плоскогорьях, суровые зимы и не может расти лес, зато изобильна трава. Сам я в тех краях не бывал, но оттуда привозят войлоки и несравненное руно, а зимой доставляют баранину. Пастухи кочуют с пастбища на пастбище вместе с отарами. Они возят с собой войлочные жилища, которые легко разбирать и снова натягивать на раскладные решётки…
– Совсем как у нас, – мечтательно повторила мать Кендарат.
Она видела, что Иригойену едва хватает дыхания одновременно говорить и идти. Волкодав уже давно не давал ему катить тележку. Он и
