Греки сделали, как она хотела. Они мысленно взяли ступенчатую пирамиду, рассекли ее по поясу и между низом и верхом вставили колоннаду греческого храма. Сооружение было высотой с десятиэтажный дом; наверху, над усыпальницей стояла гигантская статуя Мавзола с его негреческим, безбородым и усатым лицом. Сто лет назад греки ужаснулись бы такой постройке для варварского князя, в которой Греция смешана с Востоком. Теперь ею восторгались; галикарнасская гробница была причислена к семи чудесам света, а слово «мавзолей» разошлось по всем языкам.
Так менялось искусство, а с ним менялось и отношение к художнику. Оно раздваивалось: он был ремесленником, то есть меньше чем человеком, и он был чудотворцем, то есть больше чем человеком. О художнике Паррасии с восхищенным ужасом рассказывали, будто ему настолько дороже искусство, чем действительность, что, рисуя муки Прометея, он велел распять перед собой живого человека; народ хотел его казнить, но, увидев, какая дивная получилась картина, простил и восславил. Это, конечно, была клевета. Девятнадцать веков спустя такую же клевету повторяли о другом великом мастере – о Микельанджело Буонарроти; это на нее намекает Пушкин в последней строчке своей драмы «Моцарт и Сальери».
Что такое прогресс
Был знаменитый миф о мудром и несчастном Эдипе. Дельфийский оракул сказал фиванскому царю: «Если у тебя родится сын, он убьет тебя». Родился сын, царь приказал бросить его в горах на съедение зверям, но его нашли пастухи, принесли к соседнему царю, коринфскому, тот вырастил его как сына, и Эдип считал коринфского царя своим отцом. Выросши, Эдип спросил в Дельфах о своей судьбе и услышал: «Тебе суждено убить родного отца». В ужасе Эдип пошел прочь, решив не возвращаться в Коринф к своему мнимому отцу. По дороге он встретил старика на колеснице, старику показалось, что Эдип замедлил уступить ему дорогу, он ударил Эдипа жезлом, Эдип в ответ ударил его посохом, старик упал мертвым, слуги его разбежались. Эдип пошел дальше, пришел в Фивы, освободил Фивы от чудовища по имени Сфинкс, был выбран царем – и тут выяснилось, что нечаянно убитый старик и был прежним фиванским царем, настоящим отцом Эдипа. Как это выяснилось и как Эдип сам наказал себя за невольное отцеубийство, – об этом рассказывается в любой книге по греческой мифологии.
Читатели нового времени удивлялись: почему умный Эдип так легко ввязался в эту драку? Получив такое пророчество, ему естественнее было бы сторониться всякого старика, годившегося ему в отцы. Читатели забывали простую вещь: в древней Греции почти невозможно было прожить жизнь, никого не убив – хотя бы в заурядной пограничной стычке. Сократ был и мудр, и добр, но и он во время войны ходил в походы с афинским ополчением и убивал тех, кто хотел убить его. Так недорого стоила жизнь человека. Когда говорят «прогресс», то обычно думают: это значит, что в Греции не было автомобилей, многоэтажных домов и электрического освещения, а у нас все это есть. Это правда, но это не главное. Главное то, что мы стали больше уважать и ценить жизнь человека – даже чужого, незнакомого, иноземного. Или хотя бы стараемся.
Мир тоже становится профессией
На войне всего сильнее меч, в мире – речь.
(Приписывается Сократу)
Сто лет назад об Афинах говорили: «Кто был в Афинах и добровольно покинул их, тот верблюд». Теперь стали говорить: «Афины – это заезжий двор: каждому охота там побывать, но никому неохота там жить».
Тогда Афины были богаты и прекрасны, потому что собирали дань с союзников. Теперь дань кончилась, нужно было решать, как жить дальше. Или переходить на положение мирного второразрядного города, получающего медленный, но верный доход с морской торговли, или пускаться в отчаянные войны в надежде на случайную, но большую добычу. Первый путь предпочитали богачи: торговый доход оседал в их сундуках. Второй путь предпочитали бедняки: военная добыча шла в казну и праздничными раздачами делилась между всеми гражданами.
Не надо забывать, что войска теперь были обычно наемнические, и война, стало быть, велась деньгами. Это значит, что деньги на снаряжение войск и флота беднота собирала с богачей, а сама часто даже не выходила ни в поле, ни в море. Понятно, что за такие войны часто голосовали не думая, а потом приходила расплата. Оратор Демад говорил: «Чтобы проголосовать за мир, афинянам сперва надо одеться в траур».
Решались споры и сводились счеты в народном собрании и в суде. Суда не удавалось миновать ни одному политику, даже удачливому: полководца всегда можно было привлечь за то, что он-де неполностью использовал победу, а мирного оратора – за то, что он подал народу не лучший возможный совет. Появились настоящие шантажисты, которые являлись ко всякому заметному человеку и грозили привлечь его к суду. От них откупались, лишь бы они оставили в покое. Называли их «сикофанты», а сами о себе они говорили: «Мы – сторожевые псы закона». Оратора Ликурга упрекали, что он слишком уж много тратит денег, откупаясь от сикофантов. Ликург отвечал: «Лучше уж давать, чем брать!»
Свода законов в Афинах не было, судебные заседатели выносили приговоры больше по гражданской совести: если хороший человек, то и вину простить можно. Главным становилось не доказать, была ли вина, а убедить, что обвиняемый – хороший (или, наоборот, плохой) человек. А для этого нужно было ораторское дарование. И ораторы становятся главными людьми в Афинах.
При Перикле ораторы полагались только на талант и вдохновение – теперь ораторы изучают свое дело, пользуются правилами, заранее сочиняют и сами записывают свои речи. Правила ораторского искусства начали вырабатывать еще софисты. При подготовке речи нужно было заботиться о пяти вещах: что сказать, в каком порядке сказать, как сказать, как запомнить, как произнести. В речи должно быть четыре раздела: вступление, изложение, доказательства, заключение – и три достоинства стиля: ясность, красота и уместность. Впрочем, теория теорией, а когда великого Демосфена спросили, какая из пяти частей красноречия главная, он ответил: «Произнесение». А во-вторых? – «Произнесение». А в-третьих? – «Тоже произнесение».
Старейшиной афинских ораторов был Исократ. Сам он не выступал с речами – был слаб голосом и застенчив характером. Но все молодые мастера красноречия были его учениками. Он говорил: «Я – как точильный брусок, сам не режу, а других вострю, – и добавлял: – С учеников я беру по десять мин, но кто меня самого научил бы говорить с народом, тому бы я и тысячи не пожалел». Молодой Демосфен, придя к нему, сказал: «У меня нет десяти мин; вот две – за пятую часть твоей науки». Исо-крат ответил: «Хорошая наука, как хорошая рыба, не разрезается на куски: бери всю!» Афинян он учил бесплатно.
Ораторское мастерство мерится успехом. Оратор Лисий сочинил защитную речь для одного ответчика, тот прочел ее несколько раз и сказал: «С первого раза она прекрасна, но чем больше ее перечитываешь, тем больше видишь натяжек». – «Отлично, – сказал Лисий, – судьи-то услышат ее только один раз». Сам Демосфен сочинил однажды речи и для истца, и для ответчика сразу: они боролись перед судом словно двумя мечами от одного оружейника. Чтобы разжалобить суд заслугами подзащитного, иной защитник обнажал ему грудь, показывал на шрамы: «Вот что он претерпел за вас!» Оратору Ги-периду пришлось защищать красавицу Фрину – он разорвал на ней одежду: «Посмотрите: может ли такая прекрасная женщина быть виновной?» Фрину оправдали, но издали закон, чтобы судьи выносили приговор, не глядя на обвиняемых.
Видя такие ораторские приемы, народ и здесь привыкал чувствовать себя зрителем, а не участником – пользоваться правом на праздность. Однажды Демад говорил в народном собрании. Дело было важное, но скучное, и его не слушали. Тогда он остановился и начал рассказывать басню: «Деметра, лягушка и ласточка шли по дороге. Очутились они на берегу реки. Ласточка через нее перелетела, а лягушка в нее нырнула…» И замолк. «А Деметра?» – закричал народ. «А Деметра стоит и сердится на вас, – отвечал Демад, – за то, что пустяки вы слушаете, а государственных дел не слушаете».
Филипп, отец Александра
Будь благодетелем для греков, царем для
македонян, повелителем для варваров.
Исократ
В сказочные времена из греческого Аргоса бежали три брата-подростка и нанялись в пастухи к царю северной земли. Старший пас лошадей, средний – быков, а младший – овец. Времена были простые, и царская жена сама пекла им хлеб. Вдруг она стала замечать, что кусок, который она отрезает младшему, сам собой увеличивается вдвое. Царь встревожился и решил пастухов прогнать. Юноши потребовали заработанной платы. Царь рассердился, показал на солнце и крикнул: «Вот вам плата!» Времена были бедные, царское жилье было простой избой без окон, лишь через дымовую трубу солнечные лучи светлым пятном падали на земляной пол. Вдруг младший брат наклонился, очертил ножом солнечный свет на земле, трижды зачерпнул ладонью солнца себе за пазуху, сказал: «Спасибо, царь», – и вышел. За ним то же сделали и братья. Когда царь опомнился, он послал за ними погоню, но не догнал. Братья нашли приют у соседних племен, выросли, вернулись и отбили у царя царство. Их потомками называли себя все македонские цари.
