весьма неполные, могли быть составлены до 1807 года только по плаваниям Баренца, Размыслова и Поспелова. В 1819 году участвовал в том же деле лейтенант Лазарев. В 1828 году издано, наконец, капитальное сочинение Литке. Север давным-давно служил нашим смельчакам-казакам и промышленникам путем-дорогой ко всяким открытиям. В описываемое время, благодаря щедротам Императора Александра III, по представлению Академии Наук, на берегах Ледовитого моря, в Устьянске, далеко на востоке, работала ученая экспедиция, снаряженная с целью обследования Новосибирских островов. И оттуда, как и с Новой Земли, еще в 1710 году казак Пермяков доносил о существовании к северу каких-то неведомых островов, и якутский воевода послал к ним Вагина с одиннадцатью казаками. В 1810 году промышленник Санников открыл на них русскую могилу с крестом. Чью же? В 1808 и 1820 гг. снаряжены были туда еще две экспедиции, и только, 60 лет спустя, предположено окончательное научное обследование, и доктор медицины Бунге отправился в Устьянск и благополучно завершил свое дело. Но начальный путь, как и к Новой Земле, указан и здесь смельчаком, простым русским человеком.
Все перечисленные имена невольно мелькают в памяти при приближении к горлу Белого моря, когда, после спокойно проведенной ночи, около девяти часов утра, подле Сосковца — маяка, стоящего на острове, «Забияка» перебежал в первый раз полярный круг. О вчерашней хорошей погоде не было и помину. Мелкий холодный дождик шлепал по палубе и по снастям; зыбь, никогда почти не прекращающаяся в этом месте соединения Белого моря с океаном, давала себя чувствовать очень ясно. Судно миновало Кандалакшский берег, на котором имеются налицо: «матушка Турья гора, госпожа Кандалука губа и батюшка Олений рог», и шло в расстоянии трех миль от высокого скалистого Терского берега, по гранитам которого, прибавляя холоду к картине, резко белел снег, спускаясь белыми пятнами и нитями от вершин к самому уровню моря и вырисовывая арабески. Часов около двенадцати миновали Орловский маяк, ясно выделяющийся своей вышиной над морской пучиной. В 1872 г., в июле, со шхуны «Бакан», привезшей на маяк припасы, спущен был баркас для доставки их на берег. Командир Сафонов, очень молодой человек, не внял советам, перегрузил баркас, и четырнадцать человек с командиром своим погибли вследствие борьбы течений, достигающих здесь наибольшей силы; спасся на двух веслах один только человек. Снега на берегу виднелось довольно, и во мглистой неясной атмосфере образовывался мираж, поднимавший эти снега над морем; в недальнем расстоянии видны были поморские шхуны, которые, казалось, двигались по земле.
К шести часам вечера «Забияка» приближался к знаменитому, как самое бурное место, Святому Носу; судно двигалось с достаточной быстротой, до одиннадцати узлов в час, к которым отлив прибавлял еще четыре узла. В Белом море вообще нет покоя, но в горле его царит вечная зыбь, постоянная толчея, и судно выходило в открытый океан при нехороших предзнаменованиях; барометр падал; самый опасный изо всех ветров, северо-восточный, крепчал; дождь и мгла, туман и облака перепутывались одни с другими самым бессвязным образом, и туман был так велик, что потерялся из виду берег, находившийся в расстоянии не далее двух миль. Святой Нос со своим маяком тоже скрылся, потонул гораздо скорее, чем можно было ожидать. Ровно в восемь часов вечера, собрались люди опять на молитву; на этот раз она была не пропета, а прочитана, потому что матросы могли быть нужны ежеминутно, да и пение было бы нескладно при качке, все более и более усиливавшейся. В кают-компании не раздавалось обычного в вечерние часы пения одного из путешественников; его заменяло посвистывание ветра по снастям, пощелкивание той или другой упавшей со стола вещи и внушительные всплески волны, видимо стремившейся посетить крейсер, войдя к нему непрошеной поверх бортов. Становилось очень холодно; равновесие в температуре воды и воздуха было полное, термометр показывал в обеих стихиях всего только 4°.
Ночь с 19-го на 20-е июня принадлежала к числу тех крайне редких во все время путешествия ночей, которые могли называться темными. Мгла висела кругом сырая, полусветлая и все-таки непроглядная по всему широкому горизонту неба и океана. Ярко и даже очень ярко светилось только в машинном отделении судна, где в остром серебряном блеске электрического освещения двигались на глубине, если смотреть с палубы, составные части машины, все эти поршни, рычаги, поблескивая где желтой медью, где белой сталью; по металлическому помосту машинного отделения, перед печью, краснели темные груды черного угля, готового отправиться в печь, и на вымазанных сажей лицах кочегаров лежало то же самое родственное красное отражение. Какая громадная разница: глядеть на гневное море, с его беспорядочными темными волнами, идущими наперебой одна другой, с его серо-свинцовыми красками, с неравномерными посвистами и множеством отдельных вихрей, бестолково хозяйничающих в одном могучем течении северо-восточного ветра, и глядеть в правильно действующую могучую машину. Вы стоите, наклонившись над ней, смотрите в нее и, в тот или другой момент качки, чувствуете по вздрагиванию судна, что в него ударилась могучая волна; вы ждете, что это вздрагивание, передавшееся вам, непременно отразится и на машине. Ничуть не бывало: она бьет тот же неизменный такт; только перебегут отражения огней с одного места на другое, только откатится с угольной кучи который-нибудь из кусков, но тотчас-же успокоится и будет продолжать краснеть тем же багровым отблеском, что и его собратья, оставшиеся лежать на месте. Вы смотрите в машину, и она успокаивает вас, прибавляет уверенности.
Не успело судно вступить в океан и ознакомиться с его разыгрывавшейся зыбью, как представилась другая, очень характерная картина. Подле Святого Носа, около семи вечера, с «Забияки» увидели первых китов. Кита не сразу отличишь, если нет к этому привычки или сноровки. Вам говорят: «вон кит! смотрите!» и вы ровно ничего не видите: во-первых, потому что горизонт слишком бесконечен, на нем сразу не уловишь отдельных предметов, а во-вторых, киты, эти колоссы Ледовитого океана, так быстры, так юрки, что вы никак этого не ожидаете, и глаз, готовящийся смотреть на нечто довольно грузное, не улавливает быстро движущегося животного. Неправда также и то, как рисуют обыкновенно китов на картинках: на них громадное туловище кита виднеется все поверх воды, а над головой его поднимается сноп воды, падающей наискось в виде фонтана; так говорят картинки; но на самом деле кит мелькает над поверхностью только небольшой частью своего тела — головой, хвостом, спиной, и фонтана он не «пускает», а «брызжет», так что никакой струи вы не отличаете, а видите только брызги, разлетающиеся конусом из одного центра. Может быть, при спокойном море
