Итог в поисках начал шведского политогенеза подвел историк Дик Харрисон:
«У Иордана, Кассиодора и Прокопия… создан образ Скандинавии, для которого характерно наличие множества мелких политических единиц… совершенно невозможно реконструировать политические границы областей в вендельский или викингский периоды исходя из названий, встречающихся в источниках XIII–XIV веков…
Область, которая в шведской историографии обычно оказывается в центре рассуждений о власти и королевстве в дохристианскую эпоху , – это Упланд (т. е. район Упсалы и Стокгольма, включая Рослаген. – А.Г.). Кроме того > область
Упланд всегда была фавориткой археологов. В сравнении с Эстергетланд (Östergötland) и с Вэстергетланд (Västergötland) археологическая изученность Упланд неизмеримо выше, поскольку там проводилось намного больше раскопок. Исследование Упланд проводилось в течение нескольких столетий, воспринимаясь чуть ли не как дело государственной важности. В период великодержавности в XVII в. или в период развития националистических тенденций в XIX в. Упланд рассматривалась как колыбель шведской государственности, а короли из Саги об Инглингах величались как общешведские древние монархи … Сегодня наука отбросила эти заблуждения как анахронизм и отправила их на свалку истории, хотя время от времени они появляются в туристических брошюрах или в устаревших исторических обзорах. На самом деле мы не можем с достаточной уверенностью использовать даже известные сегодня названия областей применительно к рассуждениям о вендельском или викингском периодах. Название Упланд мы впервые встречаем только в 1296 г., в связи с принятием свода Упландских законов. До этого внутри-континентальная часть будущей области распадалась на три небольших земли или на три так называемых фолькланда (folkland от folk – народ и land – земля. – Л.Г.) : Аттундаланд, Фьедрундаланд и Тиундаланд…
Конкретные структуры власти – вождества, мелкие конунгства и группировки военных предводителей – запечатлелись не только в европейских хрониках, но и благодаря средневековым наименованиям этнических групп, а также благодаря архаичным названиям в сельской местности …. Когда-то история о свеях и гетах не вызывала проблем …
Обычным для историков и археологов было представление о том, что геты и свей создали свои политические и военные организации, конфликтовавшие друг с другом. Свей, согласно этой гипотезе, подчинили себе гетов и дали имя объединенному королевству Свеярике – Швеция. Сейчас мы в это не верим, поскольку это ничем не подтверждается … ни один источник не упоминает это завоевание … Только в течение XII–XIII вв. термин свей стал означать членов той политической системы, которая располагалась к северу от Кольморден и Тиведен, а термин геты закрепился за остальным населением королевства, прежде всего за теми крупными владельцами, которые входили в сферу архиепископств в Скаре и в Линчепинге…» [221] .
Следует также добавить, что только в середине XIV в. в Швеции появилось первое общегосударственное уложение законов, которое заменило множество провинциальных законов. Свод законов был разработан по распоряжению короля Магнуса Эрикссона (правил в 1319–1364 гг.). До этого каждая область Швеции управлялась своими провинциальными законами: Вэстгеталаген (Västgötalagen) – законы Западной Геталанд (старшая редакция около 1220 г.), Эстгеталаген (Östgötalagen) – законы для Восточной Геталанд и острова Эланд/Öland) (зафиксированы предположительно в 1290 г.), Гуталаген – законы для Готланда (возможно, 1220 г.), Упландслаген (Upplandslagen) – законы для восточной части Свеяланд (Средней Швеции) Упланд и входившей в нее Гэстрикланд, зафиксированы в 1296 г., а также другими законами [222] . Подобное развитие законодательной деятельности – явное свидетельство того, что институт верховной власти в Швеции не завершил своего оформления еще и к XIV веку.
Что же касается викингского периода, то шведские ученые сейчас сходятся во мнении о том, что на раздробленной территории тогдашней Швеции имелось множество мелких правителей – конунгов и хевдингов/вождей, причем в рамках каждого из исторических регионов. К такому выводу приходит, в частности, Л. Гарн [223] . Объединение этих исторических регионов или объединение севера Швеции (свей) с югом Швеции (геты) заняло несколько столетий.
Напомню, что объединение Новгорода и Киева представителями династии Рюриковичей произошло за несколько десятилетий: В лѣто 6370 произошло призвание Рюрика с братьями, а в лѣто 6390 «сѣде Олег княжа въ Киевѣ». Не только большими ресурсами, но и большим организаторским опытом надо было обладать для того, чтобы за два десятилетия осуществить объединение гигантской территории под властью одной династии. Из Средней Швеции такой опыт принести было некому.
Дополню еще, что Т. Линдквист подчеркивает не только позднее образование шведского государства, но и его во многом вторичный характер: «Вторичные государства возникали под влиянием или под воздействием более древних государственных образований … Шведское государство, возникшее в позднем средневековье, было, конечно, вторичным. Оно возникло позднее многих государств в Европе и даже в Скандинавии. Целый ряд явлений и представлений носили экзогенный характер: они «вводились» со стороны. Представления о значении и функциях королевской власти, установления и ритуалы для носителей новой государственной власти были привнесены со стороны » [224] .
Эта цитата – ясный ответ тем, кто со времен упомянутого Кайданова убежден в том, что Русское государство обязано «главным своим счастием – монархическою властью» неким безродным выходцам из Средней Швеции.
Для тех, кому приведенные отрывки из работ шведских историков покажутся многословными, сформулирую короче. Каким-либо существенным опытом в создании государственности выходцы из Средней Швеции в IX веке не обладали и близко. Объединение шведских земель под властью одной королевской династии растянулось на века, следовательно, не имелось и опыта в создании института верховной власти.
То же самое можно сказать и о развитии городов. Согласно данным шведских историков, строительство городов в Швеции по-настоящему началось только с конца XIII в. Для раскрытия этой мысли следует написать отдельную заметку, здесь же завершу ее словами шведского археолога Амбросиани, который, рассуждая о Гнездове, заметил: «Достойно удивления, что викинги, которые в это время (VIII–IX в в.) практически не имели собственной городской культуры, совершенно очевидно, играли значительную роль в развитии городов на востоке» [225] .
Вот таким образом: у себя ничего не имели, а пришли в Восточную Европу, и откуда что взялось.
2 . Демографический фактор стал следующим вопросом, который я поставила перед собой. Чем была обусловлена такая специфика социополитической эволюции в Швеции, как длительно сохранявшая раздробленность территории, автономность отдельных регионов и общин?
Многие шведские ученые называют влияние природной среды: сильно пересеченный рельеф местности, горные и лесные массивы, множество водоемов, создававшие естественные преграды для развития коммуникаций. Причем отмеченное влияние природной среды проявлялось неравномерно: некоторые области Швеции были более изолированы, чем остальные, что влияло на их развитие.
Однако если повернуть это суждение другой стороной, то можно сказать, что на обозримых исторических отрезках времени количество населения в Швеции бывало недостаточно, чтобы преодолевать сложности географического характера. В развитие этого предположения я решила посмотреть на то, какими данными в исследовании демографической проблематики располагает наука.
При этом среди механизмов, движущих социальную эволюцию, численность населения и его рост являются одними из важнейших. Рост населения как фактор, влияющий на изменения в социополитических структурах, рассматривал Э. Сервис [226] . Р. Карнейро считал важнейшими механизмами политической эволюции рост численности населения и демографическое давление в условиях ограниченности среды [227] . X. Классен отмечал, что для формирования сложного стратифицированного общества нужна достаточная численность населения: «Необходимое количество управленцев, слуг, придворных, священников, солдат, земледельцев, торговцев и т. д. можно обеспечить, если население исчисляется тысячами … Такая большая численность людей – членов одного общества – имеет некоторые следствия, самым важным из которых является потребность в более развитых формах управления…» [228]
А.Е. Гринин характеризует вопрос о размерах политий как имеющий очень важное значение в социальной эволюции, поскольку «чем больше населения в политии, тем выше (при прочих равных условиях) сложность устройства общества, поскольку новые объемы населения и территории могут требовать новых уровней иерархии и управления» [229] .
