налаживалась. Китайские военные моряки беспрекословно подчинялись Стратт. Командование утомилось согласовывать каждое действие и, наконец, издало приказ исполнять любые ее требования, кроме стрельбы из орудий.
Глубокой ночью мы встали на якорь у побережья Западной Антарктиды. Далекая линия берега была едва различима в свете Луны. Людей с континента полностью эвакуировали. Наверняка излишняя предосторожность — станция «Амундсен-Скотт» располагалась от нас в полутора тысячах километров, и ее сотрудникам ничего не грозило. И все же решили не рисковать.
Это стало самой большой в истории морской зоной отчуждения. Такой огромной, что Военно-морскому флоту США едва хватило судов, дабы оградить закрытые воды от случайного вторжения торговых кораблей.
— «Разрушитель один», подтвердите готовность! — проговорила Стратт в переносную рацию.
— Готов! — раздался голос с американским акцентом.
— «Разрушитель два», подтвердите готовность!
— Готов! — послышался голос другого американца.
Представители научной группы, стоя на летной палубе авианосца, смотрели в сторону земли. Дмитрий и Локкен старались держаться подальше от края. Ределла увезли в Африку для руководства чернопанельной станцией. Стратт, как всегда, руководила процессом. Леклер выглядел так, словно его ведут на эшафот.
— Мы почти готовы, — со вздохом отчитался он.
Нажав кнопку рации, Стратт произнесла:
— Подлодка один, подтвердите готовность!
— Готов!
Леклер сверился со своим планшетом.
— Трехминутная готовность! — заявил он.
— Всем судам: Желтый уровень! — передала Стратт по рации. — Повторяю: желтый уровень! Подлодка два, подтвердите готовность!
— Готов!
— Невероятно, — сказал я Леклеру.
— Бог свидетель, как бы я хотел избежать этой ответственности, — грустно покачал головой он. — Знаете, доктор Грейс, я всю жизнь был неисправимым хиппи. Начиная с детства в Лионе и вплоть до работы в университете в Париже. Я не приемлющий войну пацифист, пережиток прошлой эпохи мирных протестов.
Я ничего не ответил. Это был худший день в жизни Леклера, и единственное, чем я мог ему помочь — просто выслушать.
— Я стал климатологом, надеясь внести вклад в спасение мира. Остановить чудовищную экологическую катастрофу, в которую мы себя втягиваем. А теперь… вот. Необходимая, но такая жестокая мера. Вы тоже ученый и наверняка меня понимаете.
— Не совсем, — признался я. — Всю жизнь я, как ученый, устремлял взгляд прочь от Земли, а не на нее. К своему стыду, я очень слаб в климатологии.
— Ммм… — промычал Леклер. — Западная Антарктида представляет собой нестабильную массу из снега и льда. Весь континент — фактически гигантский ледник, медленно сползающий в океан. Сотни тысяч квадратных километров льда.
— И мы собираемся его растопить?
— За нас всю работу сделает океан, но да. А ведь когда-то в Антарктиде были настоящие джунгли. Миллионы лет там, как и в Африке, зеленела буйная растительность. Но континентальный дрейф[125] и естественные изменения климата привели к оледенению Антарктики. Все растения погибли и разложились. Газы, образовавшиеся в процессе разложения, — в основном метан — вмерзли в лед.
— А метан — очень мощный парниковый газ, — заметил я.
— Гораздо мощнее углекислого газа, — кивнул Леклер и, взглянув на планшет, громко произнес: — Две минуты!
— Всем судам! Красный уровень! — радировала Стратт. — Повторяю: красный уровень!
Леклер вновь повернулся ко мне.
— И вот до чего я докатился. Защитник окружающей среды. Климатолог. Антивоенный активист. — Он посмотрел на воду. — И я собираюсь нанести по Антарктиде ядерный удар. Двести сорок пять ядерных бомб, предоставленных Соединенными Штатами, погружены на пятидесятиметровую глубину вдоль расселины в леднике с интервалом в три километра. И рванут все разом.
Я пораженно кивнул.
— Мне сказали, что радиационный выброс будет минимален, — мрачно сказал он.
— Да. Если это хоть как-то вас утешит, бомбы термоядерные. — Я плотнее запахнул куртку. — Предварительный взрыв урановой оболочки запускает гораздо более мощную реакцию термоядерного синтеза. И при основном взрыве выделяется лишь водород и гелий. От них радиации нет.
— Хотя бы что-то.
— Неужели не было других вариантов? — удивился я. — Почему не могут заводы массово производить гексафторид серы[126] или любой другой парниковый газ?
Леклер отрицательно покачал головой.
— Для этого понадобилось бы в тысячу раз больше производственных объемов, чем имеется в нашем распоряжении. Не забывайте, мы целый век жгли каменный уголь и нефть во всем мире и лишь тогда заметили, что это влияет на климат.
Он взглянул на планшет и продолжил:
— Ледяной шельф расколется по линии взрывов, медленно осядет в океан и растает. К концу следующего месяца уровень Мирового океана повысится на сантиметр, а температура воды упадет на один градус, что само по себе уже катастрофа, но сейчас это неважно. В атмосферу поступит огромное количество метана. И сейчас метан — наш друг. Наш лучший друг. И не только потому, что поможет на некоторое время сохранить тепло.
— Интересно!
— Метан начинает разлагаться в атмосфере лишь спустя десять лет. Раз в несколько лет мы можем скидывать в океан часть антарктического ледника, чтобы снизить выбросы метана. И если «Аве Мария» найдет решение, нужно будет подождать лишь десять лет, пока атмосфера не очистится от метана. С углекислым газом такой номер не пройдет.
— Время? — прервала нас Стратт.
— Шестьдесят секунд, — ответил Леклер.
Она молча кивнула.
— То есть мы нашли решение всех проблем? — поинтересовался я. — А можно периодически откалывать по кусочку от Антарктиды и с помощью метана поддерживать Землю в тепле?
— Нет, — покачал головой он. — Это временная мера, не больше. Отравляя атмосферу, мы сохраним тепло, но ущерб экосистеме нанесем колоссальный. Погода по-прежнему останется ужасной и непредсказуемой, урожай продолжит гибнуть, а биомы[127] разрушаться. И тем не менее есть вероятность, всего лишь вероятность, что ситуация окажется не настолько критичной, сколь могла бы быть без применения метана.
Я взглянул на Стратт и Леклера, стоящих бок о бок. Еще ни разу в истории человечества вся полнота власти и влияния не сосредоточивалась в руках столь малого количества избранных. И эти двое — только лишь двое! — в буквальном смысле изменят лицо Земли!
— Мне любопытно, — обратился я к Стратт, — чем вы станете заниматься после запуска «Аве Марии»?
— Я? — переспросила она. — Не имеет значения. Как только стартует «Аве Мария», я лишусь всех полномочий. Возможно, несколько государств, разъяренных моим самоуправством, заведут против меня судебные дела за превышение власти, и остаток жизни я проведу в тюрьме.
— А в соседнюю камеру посадят меня, — вставил Леклер.
— И вас это вообще не волнует? — изумился я.
— Мы все чем-то жертвуем. — Стратт пожала плечами. — И если ради спасения мира мне придется стать «мальчиком для битья», значит, такова моя жертва.
— Странная у вас логика, — заметил я.
— Не совсем. Когда альтернативный исход — гибель всего нашего вида, выбор очевиден. Никаких моральных дилемм, никаких сомнений, кому как лучше. Есть лишь единственная цель: помочь проекту двигаться вперед.
— То же самое я
