Читаем без скачивания Ученик монстролога. Проклятье вендиго - Рик Янси

Вот убогие доходные дома с растянутыми между крышами веревками, увешанными бельем. Вот пивные салуны, у подвальных дверей лежат пьяницы, а уличные мальчишки обшаривают их карманы. Вот игорный дом, тихий в этот ранний час; вот концертный зал с афишами на темных окнах, рекламирующими новое эстрадное представление. А вот «Мюлберри энд Бликер», незаконный дом терпимости, где из открытых окон высовываются молодые, сильно накрашенные женщины и зазывают и обычных прохожих, и полицейских в форме.

В здании управления Коннолли провел меня в маленькую комнату без окон со столом и двумя колченогими стульями. Он не был злым; он предложил принести какой-нибудь еды, но я отказался — меньше всего я мог тогда думать о еде. Он оставил меня одного. Я услышал, как задвинулся засов, и заметил, что с моей стороны на двери нет ручки. Прошел час. Я плакал, пока не слишком ослабел, чтобы плакать. В какой-то момент я забылся и уронил голову на стол. «Это не может быть правдой, — подумал я. — Это не могла быть она». Но я не мог найти другого объяснения этому нечеловеческому крику.

Наконец я услышал, как засов с громким скрипом отодвинули. В комнату вошел старший инспектор Бернс, угрожая занять все пространство своим огромным телом, а за ним еще один крупный мужчина в котелке и пальто, которое было ему на размер мало.

— Где доктор? — спросил я.

— Не волнуйся, — сказал Бернс с покровительственным жестом. — Твой доктор устроен со всеми удобствами. — Он кивнул на другого мужчину. — Это детектив О’Брайен. У него сын примерно твоих лет, верно, О’Брайен?

— Так точно, сэр, — ответил его подчиненный. — Его имя тоже Уильям, только мы его зовем Билли.

— Вот видишь? — Бернс широко улыбнулся, как будто было сказано что-то важное.

— Я хочу видеть доктора, — сказал я.

— О, не надо спешить. Всему свое время, всему свое время. Тебе чего-нибудь хочется, Уилл? Мы принесем все, что ты пожелаешь. Все что угодно.

— Что тебе принести, Уилл? — отозвался О’Брайен.

— Доктора, — ответил я.

Бернс взглянул на своего партнера и повернулся ко мне.

— Мы можем это сделать. Мы можем привести тебе доктора. Мы только хотим, чтобы ты честно ответил нам на несколько вопросов.

— Я хочу сначала увидеть доктора.

У Бернса пропала улыбка.

— У твоего доктора плохи дела, Уилл. Ему нужна твоя помощь, и ты можешь ему помочь, если поможешь нам.

— Он не сделал ничего плохого.

О’Брайен фыркнул.

— Ничего?

Бернс положил руку ему на плечо. Но его маленькие свиные глазки смотрели на меня.

— Ты ведь знаешь, кто был наверху той навозной кучи, парень? Ты знаешь, что нашел твой доктор.

Я покачал головой. Я жалел, что у меня дрожит нижняя губа.

— И теперь у нас проблема, Уилл, и у него тоже. У нас есть проблема, а у твоего доктора проблема побольше. Это серьезное дело, парень. Это убийство.

— Доктор Уортроп никого не убивал!

Бернс бросил на стол бумажный пакет.

— Ладно. Загляни-ка туда, Уилл.

Трепеща от страха, я заглянул в пакет и тут же, тихо вскрикнув, его оттолкнул. Он забыл о них, бросил их себе в карман в анатомическом театре и совершенно о них забыл.

— Это интересно, Уилл, тебе не кажется? Что человек носит в карманах. У меня лежат бумажник, расческа, спички, но мало кто носит глаза!

— Это не ее, — сдавленно выговорил я.

— О, мы знаем. Начать с того, что они другого цвета.

Бернс мотнул головой в сторону двери, и О’Брайен ее открыл, впустив человека, которого я знал как Фредрико. Он был смертельно бледен и явно пребывал в ужасе.

— Это он? — спросил Бернс, указывая на меня.

Большой санитар с готовностью закивал.

— Это он. Он был там.

Бернс сказал:

— Вот видишь, Уилл, мы знаем, что доктор оттачивал свою технику…

— Он делал не это! Совсем не это!

Он поднял руку, останавливая меня.

— Тебе надо знать еще одно. Кроме убийства, есть другое преступление. Оно называется соучастие. Это просто забавный способ тебе объяснить, что ты должен говорить с нами, Уилл, если не хочешь просидеть за решеткой до моих лет — а я довольно старый.

Я вжался в стул. Мои мысли отказывались быть достаточно длинными, чтобы сложиться в связную фразу. «Ты ведь знаешь, кто был наверху той навозной кучи, парень?»

— Это была миссис Чанлер, да? — спросил я, когда мой язык сумел выговорить эти слова.

О’Брайен осклабился в мерзкой ухмылке.

— Никакой спешки, О’Брайен, — сказал Бернс, выходя со своим дрожащим свидетелем. — Выбей из него все обычным путем, только не испорти лицо.

«Обычный путь», который был позднее упразднен лишь молодым харизматичным реформатором по имени Теодор Рузвельт, начался со словесных издевательств. Оскорбления, ругань, угрозы. Потом настал черед физических — плевки, тычки, щипки, пощечины, выдирание волос. Типичный подозреваемый обычно ломался где-то посередине процесса. Мало кто дотягивал до третьей и последней стадии, на которой ему могли ломать пальцы и отбивать почки. Ходили слухи, что некоторых допрашиваемых выносили с допроса в мешке для трупов с курьезным объяснением безвременной кончины: «Случился сердечный приступ, и он упал замертво, бедолага!» — и это о бедолаге, чье лицо напоминало отбивную для гамбургера.

О’Брайен следовал приказу. Он не портил мне лицо. Но во всем остальном он применял формулу «пытай и допытывайся», по которой выбивались признания у несговорчивых свидетелей.

Он кричал мне в лицо:

— Твоего драгоценного доктора повесят. Для него все кончено — и для тебя тоже, если ты не будешь говорить!

Он орал:

— Ты думаешь, мы дураки, парень? Ты так думаешь? Ты думаешь, мы не знаем о сержанте из конной полиции и о том канадском французе? Как он убил одного, чтобы скрыть, что убил другого? Ты думаешь, мы тупые, парень? А тот толстый богемец в Бельвю — ты действительно думаешь, девяностофунтовый доходяга украл у него нож и выпотрошил, как свинью? За каких же дураков ты нас держишь? Твой доктор знает, как обращаться с телами, ведь так? Он нарезал достаточно «образцов», да? Умеет отлично резать, как он срезал лицо этого черного дворецкого и подвесил на старуху, да?

Потом он перешел к сильным пощечинам как к своеобразным восклицательным знакам:

— Думаешь, мы не понимаем его игру? (Шлеп!) «О, это не я, это сделало какое-то чудовище!» (Шлеп!) А потом он приставляет нож к своей любовнице, разве нет? Разве нет?

Затем он встал позади меня и откинул мне голову, схватив всей пятерней за волосы и наклонив ко мне разгоряченное, рябое от оспин лицо: