Впоследствии я узнал, что эти дома типа «Лебедь» спроектировал в начале 70-х годов архитектор по фамилии Мандельштам, явно считавший себя последователем Ле Корбюзье, – семнадцатиэтажные башни на ножках. В этом содержится странная и даже мистическая ирония, ведь поэт Мандельштам (то ли родственник, то ли однофамилец архитектора) на дух не переносил Ле Корбюзье и именно этому поэту принадлежат знаменитые строки:
В стеклянные дворцы на курьих ножках
Я даже легкой тенью не войду…
Вот так бывает: один Мандельштам клеймит дома на ножках, другой их строит. Эти дома «Лебедь» на Речном вокзале (их там целая популяция, то есть целая лебединая стая на северо-западе Москвы) похожи на иллюстрацию к известной книге Паперного про Культуру Один и Культуру Два.
Культура Один – авангардна, динамична, стремится к полету, транспорту, к перемещению: именно в ее недрах возникают всевозможные модули, летатлины и дома на ножках. Культура Два желает заземлиться, укорениться, она создает зиккураты и мавзолеи. Гениальный архитектор Мандельштам, настоящий советский постмодернист, решил объединить эти два противоположных принципа – дома на ножках на Речном вокзале стоят парами (лебеди, видимо, должны жить парами), и к каждой паре прилагается мавзолей-зиккурат из красного кирпича, видимо, символически обозначающий кучку лебединого говна, скромно громоздящуюся возле лебединых ног.
Обложка журнала «Инфо Бизнес» (2000) с Антоном Носиком
Антон Носик в израильской армии, 1991 год
В этих кирпичных зиккуратах, по мысли Мандельштама, должны были располагаться различные функционально полезные заведения – они в них и располагаются. Возле нашей пары домов – почта, возле соседней парочки – аптека, далее – магазин…
Наш мавзолей-почту долго не могли достроить. Он почти превратился в разрушающуюся новостройку. В наших детских глазах и снах он сделался зловещей и притягательной руиной: внутри гнездилась тьма и шныряли крысы. Ну и мы там шныряли, конечно же, и даже, видимо, с риском для жизни.
В целом творение архитектора Мандельштама оказало гигантское влияние на наше сознание, наш длинный высокорослый дом на ножках с внешними лестницами, отделенными от бездны чем-то вроде органных труб: мы постоянно тусовались на этих лестницах, на всех этажах и даже на крыше, плоской, как крыша итальянского палаццо, – там возле загадочных вентиляционных отверстий вырастали зимой загадочные ледяные грибы в человеческий рост, сотканные из замороженного газа.
Дом был заселен художниками, и, соответственно, обитатели дома веселились до упаду. Потребовалась бы тысяча и одна ночь, чтобы рассказать все сказки этого дома, но для такого дела должна бы родиться семнадцатиэтажная Шахерезада-Лебедь с кожей, покрытой квадратными кусочками зеленоватой смальты с гладкой стеклянистой поверхностью (именно так облицован наш дом). Почему дома-лебеди не белые, а зеленовато-серые, – на этот вопрос уже не сможет ответить архитектор Мандельштам. Взрослые собирались каждый вечер в одной из квартир: выпивали, ели, болтали… Перкели, Чуйковы, Гороховские, мои родители… Илья Кабаков был фонтанирующим центром этого клуба застолий. Однажды, когда все сидели у Перкелей за длинным столом, ломящимся от яств, в дверь позвонили.
За дверью стояла импозантная старуха: накрашенная, в седоватых буклях, с жемчугами на шее, в элегантной юбке и пиджачке, в туфлях на высоком и мощном каблуке. Никто ее не знал, но она вошла – интеллигентная дама, возможно, коллекционерша современного искусства, она пленила всех своей жеманной эрудицией. Особенно ее интересовали картины и рисунки, развешанные на стенах. Она всматривалась в них, одновременно отражаясь в стеклах и мимоходом поправляя прическу или мейкап. В целом она была очень женственна, несмотря на возраст. Она успела всех обаять, прежде чем все поняли, что эта дама не кто иной, как переодетый Кабаков, который решил всех разыграть. Роль была исполнена безукоризненно.
У нас сложилась разбитная детская компашка – девочек и мальчиков примерно поровну. Это был период первичного эротического возбуждения, лет девять-десять, крайне возбудимый возраст. Потом года на полтора наступает успокоение, прежде чем крышу снесет навсегда. Наш дискурс в отсутствие взрослых был крайне порнографичен, мы в упоении пересказывали девочкам поэму «Как я пошла купаться» (рифма ясна читателю), сказки про черный чемодан и другие порношедевры коллективного литфонда. Девчата в ответ хихикали, пинали нас ногами и возмущенно-восторженно блестели очами – они тоже были перевозбуждены, как и всё вокруг: деревья, снега, лестницы…
Как-то раз мы с Антоном маялись дома одни и решили позвать в гости двух девочек. Антон сказал, что мы должны их роскошно накормить – и мы принялись готовить еду, и делали это довольно долго и увлеченно. Наконец девочки пришли и сразу же весьма кокетливо поинтересовались, что мы, собственно, будем делать вчетвером в этой квартире. Антон сообщил им, что их ожидает трапеза. Но девочки не знали этого слова – «трапеза» и решили, что это слово должно обозначать нечто крайне неприличное. Поэтому они стали усиленно хихикать, блестеть глазами и носиться по комнатам, как бы от нас убегая. Столкнувшись с таким провокативным поведением со стороны девочек, мы уже не могли признаться им, что слово «трапеза» означает всего лишь еду, мы утаили от них наличие приготовленного для них обеда и вместо этого носились за ними, зажимали в углах, разводили на поцелуи, а с одной из девочек нам даже удалось стянуть трусы.
Всё это и было «трапезой» – новое значение этого слова родилось прямо под нашими пальцами, блуждающими по ускользающим и в то же время льнущим девчачьим телам. Напоминает игру со словами «поцелуй» и «наперсток» в сказке про Питера Пэна.
Будучи ребенком, Антон ненавидел процесс поглощения пищи, но приготовление еды его интересовало. Он едко критиковал кулинарные способности своей мамы, говоря, что его мама Вика готовит в стиле Джордано Бруно и Жанны д’Арк, то есть якобы всё подгорает – естественно, это были хитроумные инсинуации со стороны Антона. Эти инсинуации помогали ему максимально затягивать любую трапезу (трапезу в классическом понимании этого слова): он набивал щеки, как хомяк, и вращал глазами, но глотать – не глотал.
Это отвращение к питанию не помешало ему в какой-то момент заявить, что мы должны овладеть искусством приготовления тортов. Я немедленно согласился на это безумное предложение, как соглашался на все безумные предложения Антона. Мне самому такое в голову бы не пришло – я никогда не любил готовить еду. К тому же был равнодушен к тортам и вообще к сладкому. Это не помешало нам внезапно превратиться в чокнутых изготовителей тортов, и мы даже достигли в этом деле некоторого совершенства. Удивительно, но мы продержались в амплуа кондитеров довольно
