увидеть. Душеньки мои…
Получил от П.<авла> Н.<иколаевича> ответ: он соглашается очень милостиво платить Виктору девяносто три сантима за строчку, – почему-то при этом ссылаясь на то, что Ремизов получает восемьдесят. Буду давать (выдавая их за рассказы) два отрывочка из «Дара» в месяц. C’est toujours cela.
Издательство «Putnam», которому я предложил автоб, пишет, что (после всяких комплиментов!) они не решаются выпустить ее in book form. «On the other hand there is a possibility that parts of it might be (пишу в постели, – отсюда раннесредневековая перспектива почерка) published in a literary magazine. If you would like to have me do so, I should be glad to consult an agent about such a plan». Напиши же живо, согласиться ли на это или же передать манускрипт следующему на очереди издателю (Duckworth – а если и этот отвергнет, то Heinemann).
Был в Conciergerie, все осмотрел. Очень хорошо и страшно. Скамейка, на котор<ой> сидела Мария Антуанетта в ожидании роковой тележки. Тошный звон каменных плит. Последним там сидел – Горгулов.
Счастье мое, надо вставать, идти на горное солнце, а потом завтракать к Цетлиным. Не могу тебе сказать, как мне надоел мой «светский» образ жизни. Я люблю тебя. В зависимости от твоего письма позвоню тебе, может быть, по телефону – меня все это мучит и беспокоит ужасно – и главное, мама… Пиши же скорее, моя душенька, my dear one.
В.
188. 22 марта 1937 г.
Париж – Берлин, Несторштрассе, 22
Любовь моя, the whole thing is a dreadful disappointment, но если это тебе необходимо, то, разумеется, поезжай. Ты поправишься, а мама увидит маленького моего – что ж, сосредоточу мысль на этих двух положениях. Еще месяц быть без тебя (и без него) – это какая-то кошмарная тошнота и бремя, I don’t think I can stand it. He пиши ничего маме, но я сегодня уже побывал у Маклакова, через которого добуду чешскую визу (завтра подам в консульстве прошение) без необходимости маминых хлопот. Му darling, what am I to do? Если бы ты мне могла поклясться, что 8 мая ты из Праги приедешь в Тулон (т. е. если бы сделать из этой даты нечто непреложное, как восход солнца), то я еще подумал бы: отставить ли поездку английскую (20 – IV) и вечер в Париже (6 – V). Раиса гарантирует В. В. тысячу. Му love! Визу во всяком случае «сделаю», а там видно будет. Я сейчас немножко растерян. Дела идут хорошо. Напишу в следующий раз. Спешу. Виктор мне говорит, что может рассчитывать на шестьсот в месяц в П.<оследних> Н.<овостях> Ссориться было бы неразумно. Меня волнует теперь твое здоровье. Yes, my dear love, go to F.<ranzensbad>. Пишу Черной, что с начала мая берем дачку ее! I adore you and the baby!
<Одно предложение вымарано.>
Привет Анюточке!
Tub нужен непременно.
189. 24 марта 1937 г.
Париж, авеню де Версаль, 130 – Берлин, Несторштрассе, 22
Любовь моя, это смешно и хорошо, что мы с тобой написали одну и ту же дату. Да, я так и буду считать, что отложено всего на две недели, раз поеду все равно в Лондон во второй половине месяца. But I feel horribly lonely, sad, and fed up, my dear sweet love. Мне надоели и дела, и безделье – и дамы, и жизнь на торчке, и мои собственные бон-мо, и разговоры обо мне. Одна отрада: мой грек благодаря усиленному освещению почти исчез (с лица, непристойно загоревшего, сошел совсем), и теперь странно и жутко вспоминать, как я страдал – телесно, от чудовищного зуда (я иногда прямо думал, что потеряю рассудок), не прекращавшегося ни на одну минуту (спал сквозь зуд) в течение двух месяцев, – и не менее – морально от постоянной мысли о своем окровавленном белье, пегой морде и сыпавшейся на ковер чешу<е>. Только солнце – искусственное, а еще лучше южное – может побороть эту мою дурацкую болезнь. Главное, мне даже некому было жаловаться. Радость моя милая, как нестерпимо хочу видеть тебя – и моего маленького, моего маленького… Вчера был у Алексея Струве и гладил по головке его шестилетнего милейшего озорного сына. У меня теперь больше свободного времени, но оно как-то разваливается; пьеса идет туго. Софья Григорьевна Пти предлагает работу, которую я, конечно, возьму: перевод французской книги на английский язык. Жду ответов от Candide, Michel, Lausanne (Matin), Paulhan, Gallimard. Скоро придется засесть за французский доклад. «Оповещение» перевожу для «Nouv.<elles> Lit.<téraires>» От П.<авла> H.<иколаевича> М.<илюкова> получил длинное и сладкое письмо (с приложением на машинке отчета, сколько кто получает в газете) с предложением давать в месяц шестьсот строк по девяносто. Я третьего дня сдал им «Подарок» (т. е. маленький «Дар» – или подарок газете: я так озаглавил отрывок о Яше. Остроумно?). «Соврем.<енные> Зап.<иски>» выходят в конце месяца. Жду из Англии окончательных сведений[126] о моих тамошних выступлениях. Душенька моя дорогая, посылаю еще и это письм<о> авионом, чтобы ты не осталась больше дня без письма, а то все не могу рассчитать. Постарайся, мое счастье, выбраться в Чехию не позже все-таки десятого, – а то будет мало времени на лечение. К зиме поедем в Лондон. Думаю, что у Маревской можно поставить белье и книги – она предлагала, – но еще проще здесь, у Ильюши, места тут уйма, и он сам предлагает. Ростовцева еще нет. Другим всем написал. Берегу les petits gros chats. Мне кажется, что with luck Виктору удастся еще подработать, а уж помещение и харчи одного на все лето буд<у>т оплачен<ы> фельетонами П.<оследних> Н.<овостей> Повторяю, что, вообще, в этом смысле перспективы очень румяны. На днях приезжает сюда Август. Вчера был по поводу твоей французской визы в министерстве: там мне Eidel сделал скандал, что, мол, его же написали поручателем, когда он же получает прошение. Му fault, sorry. Виза тебе выслана, и непременно возьми ее до отъезда. Подумай и о том, не взять ли сразу билет Прага – Тулон. Чем больше я думаю, тем безрассуднее мне кажется уехать на лето из Франции, так что заклинаю тебя (а ведь в таких курортах врачи «удерживают») быть 8-го в Тул<оне>.
Завтра, кажется, приезжает my little friend. Если бы (увы!) не соблазн meals’ов (не гастрономический – экономический, – ибо столоваться у Ильюши совершенно неудобно – и не столько из-за денег, сколько из-за причинения хлопот В.<ладимиру> М.<ихайлови>-чу, который всегда норовит приготовить что-нибудь особенно обильное и вкусное, когда я дома), я бы отказался от всех приглашений, заперся бы и писал. Сегодня холодно, но по-весеннему, и я люблю тебя. Постарайся наладить печатание Пр.<иглашения> на К.<азнь> Душка моя, без tub’а не обойтись, держи его <при> себе для сказанного. Ответь насчет Putnam. Не забудь Филиппова – насчет Тегеля. Я написал маме, что вряд ли приеду, но визу устраиваю. Я люблю тебя – и пожалуйста, не меняй планов больше. Вырос ли мальчик? Не забывай – футбола. Целую тебя, целую вас. Нежность моя…
В.
190. 26 марта 1937 г.
Париж, авеню де Версаль, 130 – Берлин, Несторштрассе, 22
Му love, мальчик не болен? Мне что-то снилось в этом роде, – знаешь, дырявый сон с тенью. Попадаю в ритм этой открыткой, так что – довольно аэропланов. К нашим котам заходит все кошечка, нежная, сизая, сладко ноет, те: ноль внимания. Я обратил на это внимание Жанны. Она, со вздохом: «nos messieurs sont aussi comme ça…» Сегодня иду на вечер поэтов, завтра обедаю у кн. Цициановой, послезавтра – премьера пьесы Теффи. Denis Roche кончил перевод «Весны в Ф.<иальте>». Когану я дал для Америки и Голландии два отрывка из автоба. Он надеется, кроме того, там поместить «The Bell», «Passenger» и «Чорба». Завтракал у Татариновой сегодня, а ужинать буду у тети Нины. I love you, I am beginning to derive a certain pleasure from the thought, что мама увидит мальчика, а что ты поправишься в Ф.<ранценбаде> Напиши мне, what did the doctor say exactly? Как будет с коробками ценных бабочек, расправилками и булавками? На днях напишу Анюточке – нет, не напишу: сержусь на нее за упрямое молчание. Говорил с Люсей по телефону, увижу его. I cannot tell you, how I love you and miss you.
B.
191. 28 марта 1937 г.
Париж, авеню де Версаль, 130 – Берлин, Несторштрассе, 22
Му darling, my love,
