Даже дикий шиповник выпустил хрупкие розовеющие соцветия, а со склонов и обрывов свисали цветочные плети.
Торса никого не встретил на своем пути: он давно миновал тропы, которыми низкорослые жители гор спускались в Кернгот. Смутный зов, что хранил в себе невысказанное обещание, привел поэта на горную лужайку, где хрустальный ручей в окружении ярких цветочных каскадов нес свои воды к морю.
Бледные и прозрачные перистые облака лениво плыли к ледниковым вершинам; ястребы, раскинув широкие красные крылья, высматривали добычу, направляясь к берегу. Аромат, тяжелый, словно от храмовых курильниц, поднимался от раздавленных Торсой цветов; отвесный солнечный свет ослеплял; и поэт, уставший от подъема, на миг ощутил странное головокружение.
Придя в себя, Торса увидел Белую сивиллу: она стояла средь лазурных и алых цветов, как снежная богиня, облаченная в одеяние, сотканное из лунного пламени. Ее бледные глаза, вливая ледяной восторг в его вены, смотрели загадочно. Взмахом руки, который был словно мерцание света, она поманила его за собой, развернулась и зашагала вверх по склону над лугом, не приминая цветов своими бледными ногами.
Узрев небесную красоту сивиллы, Торса забыл об усталости, забыл обо всем на свете. Он не противился овладевшему им очарованию, бешеной страсти, сжигавшей сердце. Он знал лишь, что она предстала пред ним, улыбнулась ему, поманила его за собой; и Торса последовал на ее зов.
Вскоре холмы стали круче, упершись в нависающие утесы, а в цветочном орнаменте сурово проступили голые скальные выступы. Легкая, словно пар, сивилла без усилий поднималась в гору впереди Торсы. Он с трудом поспевал за ней; и, хотя порой расстояние между ними увеличивалось, он ни разу не потерял из виду ее сияющую фигуру.
Теперь Торсу окружали мрачные ущелья и острые уступы, а сивилла парила в тени скал, как плавучая звезда. Свирепые горные орлы кричали над ним, облетая свои гнезда. Холодные ручейки, рожденные вечными ледниками, капали на него с нависающих уступов. Пропасти разверзались под его ногами, а снизу, с головокружительной глубины, доносился глухой рев водопадов.
Торса сознавал только те чувства, что заставляют мотылька преследовать блуждающее пламя. Он не задумывался ни о том, как сложится и чем завершится его странствие, ни о плодах странной любви, что влекла его за собой. Забыв о смертельной усталости, о бедствиях и опасностях, что подстерегали на пути, он исступленно карабкался на высоты, недоступные смертным.
Торса вышел к высокому перевалу над глубокими ущельями и обрывами, который некогда соединял Мху Тулан и Поларион. Здесь старая тропа, изрезанная трещинами и расщелинами и наполовину заваленная обломками льдин и сторожевых башен, шла между скал, изъеденных неисчислимыми зимами. Под тропой, подобный громадному дракону из сияющего льда, сивиллу и Торсу встретил авангард арктических ледников.
Поэт, распаленный крутым подъемом, внезапно ощутил, как холод коснулся летнего полдня. Солнечные лучи потускнели и утратили теплоту; вокруг, точно в глубине ледяных гробниц, залегли тени. Пелена охристых облаков, двигаясь к западу с волшебной быстротой, темнела, как пыльная паутина, пока сквозь нее не пролились солнечные лучи, подобные безжизненному свету декабрьской луны. Небо над перевалом заволокло свинцовой серостью.
И в этот сгущающийся полумрак, над зубцами начинающегося ледника, сивилла устремилась летучим огоньком, еще бледнее и прозрачнее на фоне темной тучи.
Торса взобрался на зубчатый ледяной склон, который выдавался из ледника, сковавшего Поларион. Казалось, поэт достиг вершины перевала и скоро окажется на открытом плато под ним. Но тут, словно повинуясь нечеловеческому колдовству, призрачными вихрями и слепящими шквалами налетела снежная буря. Она обрушилась на Торсу трепетанием мягких широких крыльев, бесконечными извивами смутных и бледных драконов.
Какое-то время он еще видел сивиллу, словно рассеянное сияние светильника сквозь алтарные завесы великого храма. Потом снег сгустился, и Торса перестал различать путеводный свет; он уже не знал, бредет ли между каменными стенами перевала или заблудился на безграничной равнине вечной зимы.
В плотном снежном мареве Торса сражался за каждый вдох. Чистое белое пламя, что горело внутри него, съежилось и угасло в заледеневших членах. Божественный пыл и экзальтация уступили место безнадежной усталости, онемению, что охватило все тело. Яркий образ сивиллы обратился безымянной звездой и вместе со всем, что Торса знал и о чем мечтал, провалился в серое забвение…
Торса открыл глаза навстречу странному миру. Он не ведал, был ли погребен снежным бураном или непостижимым образом выбрался из белого забвения, но вокруг не было ни следа бури и скованных ледником гор.
Поэт стоял в долине, которая могла быть сердцем арктического рая, и ничто здесь не напоминало о запустении Полариона. Летняя земля вокруг была усыпана цветами бледных и изменчивых оттенков лунной радуги. Они совершенно не походили на цветы в окрестностях Кернгота: изящные бутоны напоминали морозные розы, и, несмотря на эльфийское буйство красок, казалось, что стоит коснуться лепестков – и цветы растают на глазах.
Небо над долиной не было низким, нежно-бирюзовым небом Мху Тулана; оно было мутным и сонным – далекое, багровеющее небо, словно из мира вне времени и пространства. Свет был разлит повсюду, но Торса не видел солнца на безоблачном небосводе. Как если бы Солнце, Луна и звезды расплавились много веков назад, растворившись в вечном изначальном сиянии.
Лунно-зеленая листва высоких изящных деревьев была усыпана цветами, такими же нежными и сияющими, как те, что росли на земле. Рощицы этих деревьев возвышались над долиной, выстроившись вдоль тихих вод ручья, что исчезал в непостижимых туманных далях.
Торса заметил, что не отбрасывает тени на яркий цветочный ковер. Деревья тоже не отбрасывали тени и не отражались в бездонных прозрачных водах. Ветер не шевелил ветви, усыпанные цветами, не теребил бесчисленные лепестки, упавшие в траву. Таинственная тишина висела над всем сущим, будто молчание неземного рока.
Пребывая в изумлении, но бессильный разгадать загадку, поэт обернулся, точно услышал тихий, но повелительный голос. Позади него, совсем близко, стояла беседка из цветущих виноградных лоз, оплетавших тонкие стволы. Сквозь цветочные шпалеры в сердце беседки Торса узрел белые, как поземка, одеяния сивиллы.
Робко, не смея отвести взгляда от ее мистической красоты, с пылающим, точно факел на ветру, пламенем в сердце вступил Торса в беседку. С цветочного ложа, на котором она возлежала, не раздавив ни единого лепестка, сивилла встала, чтобы принять своего воздыхателя…
Все, что последовало за этим, невыразимое блаженство часа, который он провел с сивиллой, Торса потом помнил весьма смутно. Будто свет, невыносимый в своей яркости, или мысль, что ускользает от понимания из-за немыслимой своей странности. Это была реальность за пределами того, что люди считают реальностью; и, однако, Торсе казалось, что
