будуаре»… авторство этих сочинений, несовместимых с общепризнанными принципами морали, де Сад всю жизнь публично отрицал, хотя их принадлежность его перу ни для кого не являлась секретом. Однажды Сад даже попытался «похоронить» создателя «Жюстины», сделав в 1795 году приписку к заголовку «Философии в будуаре»: «посмертное произведение автора „Жюстины”». Но ему никто не поверил, а некоторые даже посчитали выдумку удачным рекламным ходом, ибо «Жюстина» продавалась необычайно хорошо. Заметим к слову: когда в газете «Ami des lois» в августе 1799 появилась крошечная заметка о том, что де Сад умер («Одно лишь имя этого отвратительного писателя исторгает трупное зловоние, убивающее добродетель и внушающее ужас: он автор „Жюстины, или Несчастий добродетели”»), маркиз немедленно разослал в ряд газет гневную отповедь, опровергнув сообщение о собственной смерти и заодно свое авторство второй редакции «Жюстины».
Впервые завесу анонимности де Сад приоткрыл в 1795 году, издав философический роман в письмах «Алина и Валькур», автором которого значился «гражданин С***». Полностью же свое имя маркиз поставил только в 1800 году, когда вышел его сборник новелл «Преступления любви», создателем которого был указан «Д. А. Ф. Сад, автор „Алины и Валькура”». Даже написанная в Шарантоне повесть «Маркиза де Ганж», по духу и стилю примыкающая к «Преступлениям любви», вышла в 1813 году анонимно; впрочем, от ее авторства Сад не отказывался. Стал бы маркиз отказываться от «Изабеллы Баварской», которую вместе с «Аделаидой Брауншвейгской» он надеялся выпустить у издателя Пигоро? (Того самого, который ранее опубликовал украденную у де Сада историю Сенвиля и Леоноры, извлеченную из романа «Алина и Валькур».) Ответ на этот вопрос не получить никогда, ибо надежды Сада не оправдались: «Изабелла» впервые увидела свет только в 1953-м, а «Аделаида» — в 1964 году.
Энциклопедически образованный, де Сад в своих сочинениях сплавлял рассуждения философа и заметки эрудита с описаниями самого разнузданного разврата, а после их публикации яростно обрушивался на критиков, посмевших «приписать» ему очередную версию «Жюстины». Возмущенно отрекаясь от очередного сочинения о царстве зла и преступления, он одновременно замысливал следующее, ему подобное. Новый, девятнадцатый, век вознамерился похоронить и де Сада, и его сочинения (и, можно сказать, справился с этой задачей: интерес к творчеству маркиза возродился в веке двадцатом). Изысканное резонерство садических персонажей, для которых поругание добродетели не мыслилось без тщательного словесного анализа, без рационалистической организации эротических оргий («Позвольте мне упорядочить ваши удовольствия: здесь нужна спокойная, уверенная рука», — командовал распорядитель) уже не привлекали читателя, отвыкшего от философических трактатов: революция воздвигла высокую стену между Просвещением и новым временем. Рационализм, поставленный де Садом на службу философии преступления, стремительно уступал место чувствам и чувствительности, новые герои не рассуждали, а переживали и мечтали, сверяя поступки свои не с разумом, а с сердцем. Остался в прошлом абсолютизм, по модели которого де Сад конструировал свои общества любителей преступления. Есть основания полагать, что если революционные цензоры усматривали в творениях де Сада прежде всего крамольную философию, то полиция Наполеона решила избавиться от де Сада прежде всего как от неуживчивого порнографа.
Сада арестовали в 1801 году буквально «на месте преступления» — у издателя Массе, куда маркиз принес очередную правку «Новой Жюстины». Попытка де Сада убедить полицейских чиновников, что он, маркиз де Сад (титулы постепенно вновь входили в моду и пробуждали зависть), всего лишь переписывал за деньги неизвестно чью рукопись, не удалась. Маркиза заключили в тюрьму Сент-Пелажи, откуда, отсидев несколько месяцев в Бисетре, заведении, бывшем одновременно тюрьмой и приютом для умалишенных, его благодаря усилиям семьи весной 1803 года перевели в Шарантонскую лечебницу для душевнобольных с диагнозом «безумие либертена». Ничего иного инкриминировать шестидесятитрехлетнему маркизу полиция не могла: ясностью и остротой ума де Сад превосходил многих своих преследователей. Тем не менее последние десять с лишком лет жизни де Саду пришлось провести в окружении людей с умственными расстройствами.
Не исключено, что именно атмосфера лечебницы побудила де Сада обратиться к истории преступной королевы Изабеллы и ее невменяемого супруга. Впрочем, выписки из рукописей, относящихся к истории смутного времени, когда во Франции у кормила правления фактически оказалась Изабелла Баварская (1371–1435), супруга короля Карла VI, прозванного в начале правления Любимым, но быстро сменившего прозвище на Безумный, де Сад делал гораздо раньше — в 1764 году. Пребывая в то время в Дижоне, он посетил находившийся поблизости картезианский монастырь, где ознакомился с архивными документами эпохи царствования Карла VI и его коварной супруги, и в частности с протоколами допросов Луи де Буа-Бурдона и завещанием герцога Бургундского; оба сеньора принадлежали к числу любовников королевы. Можно только восхищаться удивительной способностью де Сада хранить написанное: множество тетрадок и связок бумаг путешествовали за ним из одной тюрьмы в другую, из одного дома в другой, и так до самого Шарантона. К каждой бумажке, испещренной темной вязью текста, маркиз относился поистине благоговейно, тщательно сберегал ее и классифицировал.
Возможно ли, что уже во время пребывания в Дижоне он обдумывал роман, который будет написан всего за год до смерти автора? Скорее всего де Сада в то время привлекла собственно личность Изабеллы Баварской, распутной супруги Карла, устраивавшей в замке Ботэ-сюр-Марн оргии, достойные любимой героини маркиза, либертенки Жюльетты. Можно предположить, что при чтении документов, свидетельствовавших о преступных деяниях королевы, оставившей в истории Франции страшный кровавый след, в голове де Сада зарождались туманные образы героинь его будущих жестоких романов: Жюльетты, Клервиль, Дюран… А где-то рядом с ними, словно призрак девы-мученицы Жанны д’Арк, преследовавший Изабеллу до самой смерти, из сумрачного леса пока еще неясных мыслей маркиза выступала прозрачная фигурка добродетельной страстотерпицы Жюстины.
В Шарантоне прошлое обступило де Сада со всех сторон. К нему вернулась забытая за годы революции мания «значков», загадочных исчислений, время от времени появлявшихся в письмах маркиза, написанных в Венсеннской крепости и Бастилии. По мнению ряда современников, стремление истолковать все и вся через исчисления оправдывало присутствие маркиза среди душевнобольных; он и сам признавал, что многим его увлечение казалось странным. И продолжал рассеивать на страницах дневника сотни понятных ему одному цифр. Образ Изабеллы Баварской также принадлежал прошлому: выписки почти пятидесятилетней давности стали поистине уникальными, ибо рукописи, откуда они были сделаны, уничтожили, по словам де Сада, «безмозглые вандалы XVIII столетия». В романе автор также ссылается на некие документы, с которыми он якобы ознакомился в Королевской библиотеке в Лондоне, но истинность этого утверждения сомнительна. Известно, что в 1765 году де Сад совершил короткое путешествие в Голландию; но заехал ли он еще и в Англию? Ни прямых, ни косвенных доказательств тому нет. Скорее всего маркиз прибег
