— Думаю, что сливки уже превратились в масло, — проговорил Джон Мак Эндрю, расстилая коврик и усаживая меня на берегу. — Но такая простая деревенская девушка, как вы, не будет требовать ничего из ряда вон выходящего, когда она снисходит до того, чтобы оставить свое поместье и нанести визит простым крестьянам.
— Разумеется, нет, — парировала я. — Да и вы, я думаю, не ощутите никакой разницы, ибо, полагаю, до того как вы уехали из Шотландии, вы не пробовали в своей жизни ни масла, ни сливок.
— О нет, — немедленно отозвался он, имитируя сильный шотландский акцент. — Дома все мы пьем только аскебах!
— Аскебах! — воскликнула я. — Что это такое? Внезапно его лицо потемнело от какой-то тайной мысли.
— Это напиток, — коротко ответил он. — Спирт, типа грога или бренди, но гораздо, гораздо крепче. Это замечательный напиток, если хочешь отключиться, и многие из моих соотечественников пьют его, чтобы забыть о своих горестях. Но это никого еще не доводило до добра. Я знавал людей, и один из них был очень дорог мне, которых погубил аскебах.
— Вы его тоже пили? — спросила я, заинтригованная серьезным тоном Джона Мак Эндрю. До сих пор я видела его таким только во время работы.
Он скривился.
— Я пью его в Шотландии, — ответил он, — там во многих местах невозможно достать ничего другого. Мой отец пьет его дома вместо портвейна по вечерам, и не могу сказать, что я всегда отказываюсь. Но я боюсь его. — Тут он замолчал и испытующе глянул на меня, как бы взвешивая, можно ли мне доверить тайну. Потом набрал в грудь воздуха и продолжал: — Когда умерла моя мать, я как раз начал обучение в университете. Потеря ее больно ранила меня, очень больно. И я обнаружил, что, когда я пью аскебах и виски, боль оставляет меня. И я решил, что неплохо пить все время. Но меня спасла мысль о том, что можно привыкнуть к такому состоянию, как я предупреждал вас о том, что можно привыкнуть к лаудануму. Я боюсь этого явления у моих пациентов, поскольку я на собственном опыте знаю, что это такое. А сейчас я могу выпить стакан виски с отцом, но не больше этого. Это моя слабость, и я слежу за собой.
Я кивнула, смутно догадываясь, что он имеет в виду, но понимая, что он доверил мне свою тайну, что это была своего рода исповедь. В этот момент управляющий вышел из конторы, с величайшей осторожностью неся в руках серебряный чайник, до краев наполненный превосходным индийским чаем.
— Я просто боюсь вечером возвращаться домой, — легко произнесла я, — из-за ваших успокоительных сахарных щипцов. Вы всегда путешествуете с такой вульгарной роскошью?
— Только когда я собираюсь делать предложение, — ответил он настолько неожиданно, что я вздрогнула и немного чая пролилось на блюдце и на мое платье.
— Вас следовало бы высечь, — проговорила я, глядя на расплывающееся пятно.
— Нет, нет, — продолжал он поддразнивать меня. — Вы не понимаете природы моего предложения. Я даже готов жениться на вас.
Я хмыкнула, и он спас мою чайную чашку, поставив ее на поднос позади себя.
— Сейчас я перестану, — сказал он, неожиданно становясь серьезным. — Я люблю вас, Беатрис, и я всем сердцем хочу, чтобы вы стали моей женой.
Смех замер у меня на губах. Я готова была сказать «нет», но это слово как-то не приходило. Я просто не могла испортить такой чудный день. Тихие волны набегали на берег, чайки кричали и кружились в соленом воздухе. Слова отказа были за миллион миль отсюда, хотя я знала, что не могу принять это предложение.
— Это из-за Вайдекра? — спросил он, когда молчание затянулось. Я быстро глянула на него, отдав должное его чуткости.
— Да, — сказала я. — Я просто не смогу жить нигде больше. Правда, просто не смогу.
Он мягко улыбнулся, но глаза его смотрели обиженно.
— Даже ради того, чтобы стать моей женой и создать для нас новый дом? — спросил он.
Молчание опять повисло между нами, и я явно была на пути к полному отказу.
— Я сожалею, — сказала я. — Это действительно так. Вайдекр — это моя жизнь, это вся моя жизнь. Я не стану начинать рассказывать вам, что он для меня значит. Я не могу уехать отсюда.
Он перегнулся через коврик и взял мою руку в свои. Перевернув ладонью вверх, он мягко поцеловал ее, а потом согнул мои пальцы, как бы сохраняя поцелуй внутри.
— Беатрис, послушайте, — его голос был печальным. — Я наблюдал за вами почти год, и я предвидел, что сегодня вы откажете мне, предпочитая остаться в своем доме. Но, знайте: Вайдекр принадлежит Гарри, а после него — его наследникам. Он Никогда, Никогда не станет вашим. Это дом вашего брата, а не ваш. Если вы с ним поссоритесь — я знаю, что сейчас это кажется невозможным — и если он захочет, он может завтра же изгнать вас отсюда. Вы живете там только по приглашению Гарри. У вас нет никаких прав. Если вы откажетесь выходить замуж из-за Вайдекра, вы откажетесь от своего будущего дома ради этого временного пристанища — ибо оно никогда не будет для вас ни постоянным, ни безопасным.
— Я знаю, — проговорила я очень медленно, глядя в море. Мое лицо было каменным. — Оно будет настолько безопасным, насколько я смогу его сделать таким.
— Беатрис, это замечательное, какое-то необыкновенное место. Но вы еще видели так мало. В стране есть много других таких же чудесных мест, где вы и я можем построить свой дом, который станет так же дорог вам, как Вайдекр.
Я покачала головой и взглянула на доктора.
— Вы не понимаете. Это может быть только Вайдекр, — сказала я. — Вы даже не представляете, что я сделала, чтобы завоевать его, чтобы сделать его моим. Я стремилась к этому всю мою жизнь.
Его умные глаза, не отрываясь, смотрели в мое лицо.
— Что же вы сделали? — спросил он, повторяя мои неосторожные слова. — Что же вы сделали, пытаясь завоевать его, этот дом, который вам так нужен?
Я заколебалась между честным, облегчающим душу признанием и умной, циничной, житейской ложью. Мои инстинкты и мой злой разум предостерегали меня от этого признания, гнали меня прочь от правды, от любви, от настоящего замужества.
— Беатрис… — сказал он. — Вы можете рассказать мне.
Я продолжала молчать, но слова уже вертелись на кончике моего языка. Тут я взглянула на взморье и увидела вдалеке человека, бронзового как пират, и явно глядящего на нас.
— Кажется, я была права насчет ваших щипцов для сахара, — уклонилась я от ответа. Джон проследил направление моего взгляда и мигом вскочил на ноги. Без малейшего колебания он большими шагами пошел к этому парню, оставляя следы на берегу. Я видела, как они обменялись несколькими словами, Джон искоса взглянул на меня и затем пошел обратно ко мне, а парень отправился за ним, почтительно следуя несколькими шагами дальше.
— Он узнал, что вы — мисс Лейси из Вайдекра. — Джон казался несколько сбитым с толку. — И хочет поговорить с вами кое о чем, но мне он не сказал, в чем дело. Может быть, мне расспросить его получше?
— Нет, конечно, нет, — улыбнулась я. — Вероятно, он хочет рассказать мне о зарытых поблизости сокровищах! Вы пока пересчитайте ложки и спрячьте подальше ваш сервиз, а я узнаю, что ему надо.
Я поднялась и пошла к парню, который при моем приближении снял с головы картуз. Видно было, что он моряк: его кожа была темно-коричневой от загара, глаза щурились от привычки постоянно смотреть в даль, голову колоритно повязывал платок. «Типичный разбойник», — подумала я и осторожно улыбнулась ему.
— Есть дело, — загадочно произнес он, — торговля.
Его акцент был незнаком мне, и я подумала, что он родом из западных графств. Тут я стала догадываться, какого рода дело его привело к нам.
— Торговля? — переспросила я. — Но мы фермеры, а не торговцы.
— Свободная торговля, хотел я сказать, — поправился парень, следя за моим лицом. Я не могла сдержать улыбки.
— И что же вы хотите? — решительно спросила я. — У меня нет времени разгадывать загадки. Вы можете говорить со мной прямо, но здесь, в Вайдекре мы не любим нарушать закон.
Он усмехнулся, ничуть не смущенный.
