Как я уже говорил, конокрадство было по преимуществу занятием староверов, но были и евреи-конокрады. Все они были из одного городка, Ракиши 83*, если я правильно помню. Говорили, что конокрадство было традиционным занятием жителей Ракиши с незапамятных времен и ремесло это передавалось от поколения к поколению. Вероятно, поэтому евреи Ракиши оформились в особенно интересный тип, совершенно отличный от знакомого нам образа еврея. Все жители Ракиши были очень красивы, особенно женщины, хорошо сложены, сильны и широкоплечи; были они рыжеволосы; такого рода рыжие волосы с коричневым оттенком можно увидеть скорее на полотнах Тициана, чем в реальной жизни. Поведение и характер их сильно отличались от привычного для большинства людей поведения и привычек евреев в других частях черты оседлости. Они были решительны, дерзки и бесстрашны. На Кавказе недалеко от Кутаиси есть поселения евреев, которые тоже образуют особую группу, тоже представляют собой определенный тип. Они одеты как одеваются на Кавказе — черкеска и кинжал на ремне — и с первого взгляда производят впечатление настоящих горцев. Но одного слова достаточно, чтобы узнать в них тип знакомого Мойши. В Ракиши еврея легко узнать по чертам лица, но не по говору, который никак от говора староверов не отличался. Единственное, что отличало их, — религия.
Конокрадка
Одной из самых знаменитых еврейских конокрадок была Синица, ей было около 18 лет, и она была красавица из красавиц. Она неоднократно была привлечена к ответственности, судилась и у меня, и у других судей — и всегда выходила суха из воды. Дерзость ее росла изо дня в день, а поймать ее с поличным не удавалось.
Однажды, проезжая мимо маленького фольварка, так зовут в Литве усадьбы мелких владельцев, я увидел на пастбище красавца коня. Я вошел в дом узнать, не продадут ли. Владелец оказался знакомый.
— Продать продаю, — сказал он, — да только не вам. Проклятая лошадь никуда не годится. Хоть убей, иначе как шагом не пойдет. Все с нею пробовал — ничего не берет.
Мне вспомнилась Синица.
— Все равно я лошадь у вас покупаю, но с одним условием: сцапайте мне Синицу. Вы ее знаете?
— Кто ее, подлую, не знает? Да ее не поймаешь.
— Поймаете. Пустите коня пастись подальше от дома да вблизи устройте засаду. Она, увидя коня, наверное его попытается украсть. Дайте ей сесть на него да потом и схватите. Ведь конь бежать не станет. И сейчас волоките ко мне. Поняли?
— Понять понял, да ничего не выйдет.
— Попробуйте.
Проходит неделя, другая — является ко мне.
— Ну что?
— Шляется, проклятая, около коня, высматривает.
— Не зевайте.
Вечером я засиделся за работой, открывается дверь, входит Синица. Подошла вплотную, глядит в глаза, смеется:
— Делай со мной, что хочешь. Плакать я не стану.
Я крикнул лакея. Он вошел с владельцем коня.
— Зачем ее одну пустили ко мне?
— Упросила.
— Поймали ее?
— Так точно: села она на лошадь и полетела как стрела.
— Лошадь поскакала?
— Да как еще. Она коню под хвост пропустила бечевку и давай пилить. Он от боли и побежал, да, пробежав несколько саженей, как вкопанный и стал. Она через голову и полетела.
— Свидетели есть?
— Двое.
— Покажут правду?
— Как перед Богом.
— Ведите ее в полицию — вот постановление об аресте.
Я стал писать постановление. Синица с презрением, подбоченясь, смотрела на меня.
— И дурак же ты, барин, — сказала Синица. — Я бы во как тебя ублажила. Я сахарная.
И я отправил Синицу в тюрьму.
«Ты человек правильный»
Однажды в темную осеннюю ночь я на двуколке с кучером возвращался из Динабурга. В одном месте дорога круто спускалась под гору и сейчас же опять подымалась. Место это пользовалось худой славой. Кругом был густой лес и неоднократно тут бывали нападения на проезжающих. Нужно вам сказать, что вблизи Динабурга граница трех губерний: Витебской, Ковенской, Курляндской, что для беглых всегда удобно, так как из одной можно легко скрыться в другую. А беглых всегда было немало. В Динабурге были арестантские роты. Место, о котором я говорю, называлось Карачуны — от слова «карачун», то есть гибель. И вот на этом проклятом месте сломалась моя ось.
Топора у нас не было, чтобы срубить сучок и привязать к оси. Я приказал кучеру сесть верхом на лошадь и ехать в ближайшую корчму за помощью, а сам остался сторожить покупки, которыми двуколка была переполнена.
Шел мелкий дождь, я продрог. Было темно — словом, я чувствовал себя не в особенно бодром настроении. На шоссе раздался стук телеги. Что это была телега, нетрудно было разобрать по звуку. Все ближе и ближе, того и гляди, что наскочит на меня. Я крикнул, чтобы не наткнулись. Остановились.
— Что за люди? — отозвался голос.
— Проезжий. Ось сломалась.
Зажгли спичку, потом фонарь, человек стал подходить. Меня он видеть мог, так как фонарь светил в мою сторону, а я его нет.
— Да это наша мировая, — послышался хриплый голос.
Не знаю почему, народ всегда величал мировых в женском роде.
Человек подошел вплотную, я его узнал и невольно опустил руку в карман, где лежал мой револьвер. Это был конокрад, которого я в запрошлом году на год посадил в тюрьму. Но я не подавал вида, рассказал, что с экипажем случилось.
— Ничего, сейчас исправим, — и он крикнул товарищу принести топор. Я в кармане взвел курок.
Конокрады срубили деревцо, приладили к оси, привязали двуколку к своей телеге.
— Ну, барин, полезай на воз.
— Да нам не по дороге, — сказал я. — Да вот, кажется, едет мой кучер с людьми из корчмы.
— Едет, так встретимся. Не задерживай, садись.
Делать было нечего, вскарабкался на воз. Повернули, поехали. Едем — молчим. Выехали в самую гущу леса. Поднялась луна — вижу топор лежит у него под рукой.
— А что, барин, не признаешь меня? — спрашивает. — Али забыл?
— Не припомню.
— Так. А меня ты во как обидел. Прямо сказать — разорил.
— Видно, так по закону пришлось.
— Вестимо, по закону, а не зря. Ты человек правильный — неча говорить. Теперь я чрез тебя прямо пропащий человек. — И он переложил топор поближе к себе. — Осудил ты меня на высидку на год. Все хозяйство и пошло прахом.
— За что?
— Вестимо, за что. По конским, значит, делам. За это, значит, за самое. Не помнишь?
— Не своди чужих коней.
— Да в том и штука, что я тогда лошадь не свел. Уводить коней, неча греха таить, уводил, и не раз, не два, бывало. А на этот раз — вот те крест, ни душой, ни телом не виноват. Зря посадили. Оговорили меня.
