Она подносит к губам свои пальцы, щедро унизанные кольцами. Я наблюдаю заметно одомашненную версию Натали. Рядом стоит как всегда невозмутимый Блейк.
Кэмрин вопросительно смотрит на меня. Я киваю.
– Да, это не случайность. У нас родилась дочка.
Все женщины тут же устремляются к кровати. Матери Кэмрин не терпится взять внучку на руки. Кэмрин запахивает на груди халат и осторожно передает ребенка.
– Какая же она миленькая, – воркует Нэнси.
Ее крашеные волосы собраны в пучок. Чувствуется, собиралась впопыхах. У нее такие же синие глаза, как у Кэмрин. Они вообще очень похожи.
– Какая красавица. Моя маленькая красивая внученька.
У Роджера – отчима Кэмрин – всклокоченный и испуганный вид. Он стоит у стены и явно не жаждет подходить к кровати. Интересно, чем вызван его испуг? Новорожденный ребенок вряд ли способен так напугать. Тогда, может, мысль о том, что его жена – бабушка? Я смеюсь, но про себя.
Меня обнимает Эшер:
– Если бы родился мальчишка, я бы волновался. Это все равно что получить еще одного братца. – Он улыбается и пихает меня в бок.
– Погоди, младший братишка, – говорю я, облизывая губы. – Ты у нас следующий. Еще неизвестно, не придется ли нам говорить то же самое.
– Насчет меня пока можешь быть спокоен, – парирует Эшер.
– Пока я спокоен. Для этого нужна женщина, а у тебя, кажется, даже подружки нет. Зато когда появится, оглянуться не успеешь, как она сделает тебя папашей.
– Ошибаешься, чувак, – заявляет Эшер. – У меня есть подружка.
– Кто? – со смехом спрашиваю я. – Может, Лара Крофт? Или одна из девчонок, которых рисует Луис Ройо?
– Не суть важно, братишка, – говорит он, скрещивая руки на груди.
Выуживать из Эшера информацию – занятие долгое и тяжелое. Я, конечно, узнаю, кого он осчастливил. Просто обязан это сделать, иначе он, представьте себе, обидится.
– Дядюшка Эшер, – говорю я, пробуя это словосочетание на слух. – А что, звучит очень даже приятно.
– Я тоже так думаю, – соглашается тот.
Нэнси передает нашу дочку моей матери. Никогда не видел у мамы такой гордости на лице. Она смотрит то на меня, то на внучку.
– Эндрю, у нее твой нос и губы.
– А волосы и глотка достались ей от Кэмрин, – добавляю я.
Натали стоит возле кровати, переминаясь с ноги на ногу. Моя мать замечает ее беспокойство и, желая поддержать, целует внучку, после чего вручает розовый сверток Натали.
– Нэт, надеюсь, ты вымыла руки, – доносится с кровати ехидный голос Кэмрин.
– Вымыла! – отвечает Натали и, не глядя на Кэмрин, заводит разговор со спящей малышкой. – Такого крутого ребятенка я еще не видела.
От волнения голос Натали становится визгливее. Она смотрит на Кэмрин и без тени шутки говорит:
– А я ведь тоже хочу такую.
У Блейка округляются глаза. Кажется, он даже перестает дышать. Через несколько минут он отходит подальше и замирает у стены, рядом с Роджером.
Теперь наше сокровище спит на руках у Бренды – тетки Кэмрин. Потом ребенка берет на руки двоюродная сестра Кэмрин. Оттуда розовый сверток попадает к Мишель. Та сюсюкает несколько минут и возвращает малышку матери. Я снова сажусь на стул возле кровати.
– Вы уже выбрали ей имя? – спрашивает моя мама.
Мы с Кэмрин переглядываемся. В наших головах – одинаковые мысли.
– Пока нет, – единственное, что может ответить Кэмрин.
Наверное, только я замечаю, как изменилось ее лицо. Конечно же, Кэмрин сейчас думает о Лили. Я боялся, что она заплачет, но Кэмрин справляется с волнением, целует нашу малышку в щечки. Невзирая на первую потерю, моя жена горда тем, что стала матерью.
Большинство родни покидает палату еще до наступления темноты. Остаются лишь наши матери. Для них это случай познакомиться поближе. По-моему, это вообще их первая встреча. В восьмом часу уходят и они. В палате появляется медсестра, чтобы осмотреть Кэмрин и ребенка.
Когда мы остаемся втроем, я гашу почти весь свет, оставив лишь неяркий светильник возле ванной. Наша дочка крепко спит на руках у Кэмрин. Я знаю: Кэмрин очень устала, но она никак не может расстаться с малышкой и отдохнуть. Я предлагал ей это, но Кэмрин уверяла, что ей еще не хочется спать.
Любуюсь обеими моими женщинами, затем присаживаюсь на краешек кровати.
Кэмрин смотрит на меня, потом снова на нашего спящего ангелочка.
– Лили, – говорю я.
Кэмрин удивленно поднимает голову.
Я медленно киваю: «Да, ты не ослышалась», затем осторожно глажу дочку по головке.
– Помнишь, о чем я говорил тебе в Чикаго, когда нашел таблетки?
Кэмрин качает головой.
Протягиваю руки и провожу сначала по одной ее щеке, потом по другой.
– Я говорил, что тогда Лили была не готова… Та же душа, но в другом теле, – добавляю я и улыбаюсь.
Внимательно слежу за лицом Кэмрин. По нему пробегает вспышка озарения. Кэмрин чуть наклоняет голову и удивленно смотрит на меня. Затем ее взгляд перемещается на дочку. Я терпеливо жду.
Когда Кэмрин поворачивается ко мне, по ее щекам текут слезы.
– Ты так думаешь? – спрашивает она.
Сколько надежды в ее голосе!
– Да, я так думаю.
Она плачет еще сильнее, прижимая Лили к груди и качая. Потом смотрит на меня и шепчет:
– Лили.
Ночь я провожу на стуле. Проснувшись, слышу тихий голос Кэмрин. Уже не впервые я притворяюсь спящим, чтобы не мешать ей читать мое письмо, написанное много месяцев назад.
Кэмрин
Глава 38
Дорогая Кэмрин!
Знаю, тебе страшно. Я бы соврал, сказав, что сам ничего не боюсь. Но я должен верить, что на этот раз все пройдет отлично. Так оно и будет.
Мы с тобой прошли через многие испытания. Редко на кого за короткий срок обрушивается столько проблем. Какие-то из них мы решали более успешно, иные – менее, но одно оставалось неизменным: мы были и остаемся вместе. Смерть не смогла забрать меня от тебя. Слабость не заставила меня увидеть тебя в дурном свете. Сильнодействующие препараты и вся та дрянь, какая их сопровождает, не смогли отобрать тебя у меня и не настроили тебя против меня. Все это говорит о том, что мы не поддаемся ударам Судьбы.
Возможно, все, через что мы прошли, было испытанием. Я часто думаю об этом и убеждаюсь: да, это так. Многие принимают Судьбу как нечто само собой разумеющееся. Есть люди, которым все достается с исключительной легкостью, но и при такой благосклонности судьбы они ухитряются испортить существование себе и близким. Кто-то всю жизнь бредет по одной дороге, не желая раскрыть глаза пошире и увидеть множество других дорог. Но мы с тобой, еще до нашей встречи, оба часто шли на риск, сами принимали решения и не слушали окружающих, твердивших, что мы сделаем себе только хуже. Главное, мы делали это по-своему, какими бы беспечными, безрассудными или экстравагантными ни были наши действия. Чем упрямее мы двигались, чем яростнее сражались, тем тяжелее становились обстоятельства. Ты спросишь почему? Потому что мы должны были убедиться: дорога, избранная нами, не временная прихоть.
