Читаем без скачивания Феникс - Леонид Николаев

– Скучно, – как бы между прочим сказал гестаповец. По-русски сказал. – Прежде было веселее.

– Я раньше не заходил сюда, – выговорил с трудом Саид. Губы плохо слушались. Они, кажется, похолодели.

– Напрасно… Здесь мило обслуживают и сравнительно хорошо готовят… Не то что у «Ашингера».

Он издевался, этот Берг. Напоминал своей жертве о недавней истории на Александрплатц, когда Исламбеку казалось, что он одурачил гестапо, перехитрил. Да, их, вездесущих и всевидящих, не одурачишь. Главное, оберштурмфюрер великолепно говорил по-русски. Видно, специализировался на лицах русской национальности.

– Какая сводка вечером? – спросил он, желая продолжить разговор, прерванный Саидом.

– Не слышал.

– Говорят, самолет не вернулся…

Берг наполнил рюмку, поднес ко рту и, глядя пристально на Исламбека, стал неторопливо выцеживать вино.

– Какой самолет? – насторожился Исламбек.

– Самолет, с которым подавал сигнал «двадцать шестой» без руки…

Теперь надо было бежать. Встать и броситься к двери. Вероятно, какое-то движение Саид уже сделал, потому что Берг сказал:

– Спокойно!

А когда Саид безнадежно откинулся на спинку стула и посмотрел испуганно на гестаповца, тот повторил:

– Спокойно. Мы не одни. И вообще, надо учиться держать себя в руках… Вы же на работе.

Он пронес бутылку над столом, наклонил над рюмкой Исламбека. Наполнил вином. Потом так же неторопливо вернулся к своей рюмке. Слил остатки светло-розовой жидкости. До капли.

– Выпьем, господин Исламбек, за «двадцать шестого»…

Струны натянулись до того, что трогать их уже нельзя было. Они звенели в молчании. Последние минуты – так отсчитывал мозг Саида время. Медленно идущее время. Рядом гудели голоса. Уже не речи произносились. Тосты. Короткие, прерывающиеся аплодисментами. Звоном бокалов, тарелок. Видимо, официальная часть кончилась. Кончилась, и Саид не заметил этого. Ничего не заметил. Зал «Адлона» существовал отдельно от унтерштурмфюрера. И был совершенно безразличен ему. Не нужен. Саид видел и слышал только человека напротив. «Даже не слышал. Видел. Чуть вьющиеся волосы над высоким лбом. Голубые, почти синие глаза. Красивое лицо. Сколько красивых лиц встретил Саид в Берлине! В эсэсовском штабе! И все они принадлежали убийцам. Прямым и не прямым убийцам. Тем, кто помогал губить души людей, уничтожать веру и свободу, веру в прекрасное. Этот, пришедший за мной человек, такой же великолепный. Даже добрый. На губах его улыбка, в глазах ясная синь. И я его ненавижу. Немедленно поднимаю рюмку. Какое счастье было бы поднять пистолет. Всадить ему пулю между глаз заставить замолчать. Навсегда. Или хотя бы на эту минуту, пока говорю тост. Пока я должен смотреть на него.

А Берг все улыбался:

– …за «двадцать шестого»… с рукой…

Не только улыбался. Подмигнул озорно:

– Рука у него уже есть.

Сердце способно взлететь. Из самой глубины. Из небытия, кажется. Так стремительно, что можно задохнуться.

– Вы… вы…

– Спокойно… На нас смотрят, – предупредил снова оберштурмфюрер. И громко спросил: – Как вы переносите такую погоду?

– Неплохо… – Это был пароль. Долгожданный пароль. Прозвучал наконец. Казалось, что он уже никогда не понадобится. Все-таки человеку уготовано счастье. – А в другие дни у меня ноет нога.

– Сочувствую, это неприятно… – Берг по-прежнему улыбался. Но улыбка была уже другая. Человеческая улыбка. Чертовски приятная. – Выпьем, однако… За ваше здоровье, господин Исламбек!

Это произошло несколько раньше. В то время, когда гости только собирались в «Адлон», когда Саид переступал порог отеля и вместе с капитаном поднимался в зал.

На Берлин наползли сумерки, холодные зимние сумерки. Лётное поле было еще в зоне света – серый дым медленно покидал Темпельгоф, но дорога, по которой шел Азиз, уже туманилась синью. Деревья, хотя и облетевшие, все же своей густой сеткой голых ветвей затеняли шоссе.

Ноги ступали по сырому асфальту, чуть поблескивавшему серебристой полосой вдали, а вблизи темневшему закопченным железом. Ступали нетвердо. Торопливо.

Спешил Азиз. А спешить ему было некуда: давно выбрался на шоссе, минуло шесть вечера – назначенное время.

Он остановить себя не мог. Стучал, сучал каблуками по асфальту. Глядел вперед и назад, искал коричневый «опель», – не сказала переводчица, с какой стороны появится машина. Впрочем, нет, сказала: «Идите к городу, пока не увидите «опель», значит – впереди. Впереди по-прежнему было пусто. Два грузовика пролетели мимо, серые, угрюмые. Такие же серые, как день. И все.

Тишина. Сумеречная тишина. Глухая в этом месте. Только гукнет паровоз у темпельгофского вокзала и снова ни звука.

Пора бы стать у обочины. Утонуть в сизом полумраке. Успокоиться. Но не может Азиз остановиться. Не может. Тревожные мысли лезут в голову: «Забыли человека. Бросили Азиза. На этот мокрый асфальт бросили. А может, там уже решена его судьба».

И он идет. Почти бежит по шоссе. Торопится навстречу «опелю». В пустоту. Ему кажется, что сейчас вспыхнет глазок, осветит дорогу. Душу азиза осветит.

Нет «опеля». Зато близится ночь. Задушила серые сумерки вдали. Пошла по шоссе, к азизу, пристроилась рядом. Ни черта не видно ни на земле, ни на небе.

Совсем уже закутанный в темноту, он подумал: «А вспыхнет ли вообще глазок?»

Вспыхнул.

Где-то на Грюнер-Вег. Мигнул и погас. Утонул в холодной черноте. Сгинул. В ужасе Азиз кинулся бежать, чтобы найти, увидеть снова искру. Почудилось ему, будто она истлела. Не дойдя до него.

Вспыхнула опять.

Азиз остановился. Перевел дух. Застонал: вырвалась наружу боль, он ведь подумал, что его бросили. Покачиваясь от усталости, зашагал. Вперед. Теперь уж наверняка. На сигналящие голубыми молниями подфарники. Шагал и улыбался. Своему счастью. Своей удаче.

Шел посреди дороги, чтобы его увидели. Чтобы не проехали мимо. Когда из темноты выплыл стремительно мчавшийся «опель», Азиз поднял руку. Перед самым проблеском фар.

Так, с откинутой рукой, он и упал навзничь. Не вскрикнув. Только глухой звук удара сорвал на секунду напряженный стрекот мотора, удаляющегося по шоссе в сторону Берлинерштрассе.

Трижды за эту ночь его переезжали машины. Грузовые. Последняя размозжила череп. Трудно было опознать труп. Только обыскивая, шуцманн обнаружил в кармане кителя документы на имя эсэсманна Азиза Рахманова и лоскуток бумаги с непонятной и ничего не говорящей записью: «Париж. Нажант, Сюр ла мор, 7».

Документы и лоскуток попали в полицию, а оттуда в главное управление СС. Но это было уже утром, даже днем. Ольшер прочел записку только часа в два. Перезвонил штурмбаннфюреру Дитриху. Тот не удивился сообщению: он знал о несчастном случае в районе Темпельгофа. Но записка его очень удивила. Даже обрадовала. Попросил капитана сейчас же переслать ее в гестапо как очень интересный и важный документ.

Это, как уже известно, было утром и днем. Ночью Азиза еще считали живым, и Надие не могла уснуть, встревоженная беседой с эсэсманном. Звонила Саиду, но его не оказалось дома. Он «веселился» в «Адлоне». Позже, когда погасли люстры в отеле, Надие снова побеспокоила старика Хенкеля: не пришел ли Исламбек? Нет. Ни Исламбек, ни Рахманов еще не приходили. А уже перевалило за полночь. Надие осмелилась побеспокоить Рут. Правда, не знала, как спросить жену президента. И о чем спросить. Вышло как-то нелепо. Но Рут поняла ее и сказала спокойно. С зевотой – она ложилась спать. «Отдыхай, крошка… Я же говорила тебе – все будет хорошо…»

Будет. Рут еще точно не знала о смерти Азиза. В восемь вечера, когда она приехала в «Адлон», Каюмхан с тревогой спросил ее: «Что с тобой? Ты ужасно бледна». «Так… нервы…» Шахине дали вина. Большой бокал вермута. Она выпила и улыбнулась: «Теперь уже все позади».

6

Как странно иногда начинается цепь трагических событий. Вначале – это ничего не значащий пустяк, которому не следует придавать значения.

Дежурный офицер, тот самый, что пытался пробудить к себе интерес у Надие, говорил, что ему нравятся маленькие брюнетки, положил начало такой цепочке. Утром, покидая приемную капитана, он захватил с собой копирку, которая была положена секретаршей в ящик для уничтожения. Он не считал себя криминалистом или детективом. Просто его учили верно служить фюреру, а это значит не доверять никому. Кстати, переводчица не немка. Тут надо быть особенно осторожным. Нет, не в чувствах. В делах. Копирка – след ее. Какой, пока не известно. Во всяком случае, экзотическую барышню надо проучить за дерзость. За насмешку.

Можно было просто припугнуть черноокую фрейлейн. Заставить быть сговорчивее. Но гауптшарфюрер не любил делать такие вещи собственными руками. Он только взял копирку и отнес к другу. В лабораторию отдела технических вспомогательных средств. Друг легко справился с задачей и выдал эсэсовцу справку. В ней говорилось, что копирки использованы трижды, причем упечатались на них четыре экземпляра. Последнее было открытием: дежурный помнил, как Ольшер предупредил секретаря – «три экземпляра». Да и на тексте стояла цифра «три». В верхнем левом углу.