Читаем без скачивания К новому берегу - Вилис Лацис

В обширном лагере, где на каждом шагу звучала латышская речь, Айвар наконец нашел Анну Пацеплис и Яна Лидума. Но он твердо решил не давать о себе знать, пока не покажет на поле боя своего мужества и не получит, таким образом, права открыться отцу и Анне. На Ленинградском фронте ему присвоили звание младшего лейтенанта, поэтому в Латышской дивизии Айвара назначили командиром пехотного взвода того же полка, в котором служил Ян Лидум.

Впервые Айвар увидел отца на полигоне, когда взвод проходил одно из последних упражнений в стрельбе. Сердце Айвара дрогнуло, когда к нему вместе с батальонным командиром подошел этот высокий, могучего сложения человек. Густые седые волосы выбивались из-под фуражки на загорелый лоб. У Яна были такие ясные и ласковые глаза, что Айвару, когда он увидел его, захотелось открыться отцу. В разговоре со стрелками Лидум держался очень просто и спокойно, казалось, что отец разговаривает с сыновьями. Он задал Айвару несколько вопросов по поводу учений взвода, а уходя, одобрительно похлопал его по плечу:

— Прекрасных ребят воспитали, товарищ лейтенант… Если они и на фронте будут стрелять, как сегодня, фрицам не наготовиться березовых крестов.

Айвар от смущения не нашел слов для ответа. Долго смотрел он вслед уходящему Лидуму и глубоко, взволнованно дышал.

«Вот какой он… мой отец…» — думал Айвар. А стрелки, от которых не укрылось смущение командира взвода, пытались угадать, отчего это младший лейтенант Тауринь так разволновался после разговора с военкомом батальона.

Теперь Айвар часто видел отца, все лучше узнавал его, и с каждым днем ему становилось яснее, что рядом с этим умным и самоотверженным человеком Рейнис Тауринь с душонкой жадного стяжателя был настоящий пигмей. Если этого требовало дело, Лидум был строг й непреклонен, но он никогда не давал волю гневу, никогда не был несправедлив. Весь батальон уважал и любил его, как родного отца, и сердце Айвара наполнялось радостью и гордостью. Были моменты, когда ему хотелось подойти к этому седому великану и рассказать о себе всю правду, но у Айвара все еще хватало силы молчать.

«Еще слишком рано, я еще ничего такого не сделал, что бы показало в ином свете приемного сына кулака. Надо терпеть и довольствоваться тем, что моя жизнь проходит у него на глазах».

Когда Айвар узнал, что Анна тоже находится в дивизии, он совсем успокоился. Все было так, как должно быть: Анна жива и здорова, она здесь, рядом, и в жизни у них одна цель, один смысл. Придет наконец время, когда он сможет встречаться с ней, как равный с равной. «Анна очень удивится. Сегодня, наверно, она меня, приемного сына Рейниса Тауриня, может представить только пособником врага, и если когда-нибудь и вспоминает, то только с ненавистью и презрением».

Первый из старых знакомых, с кем встретился Айвар в лагере дивизии, был Юрис Эмкалн. Он служил политруком батареи артиллерийского полка. Юрис не удивился, увидев здесь бывшего товарища; он рассказал Айвару о своей жизни после исключения из училища и теперь в свободное время часто заходил к нему. Осторожно, не задавая навязчивых вопросов, которые могли бы отпугнуть товарища, Эмкалн проверил его политический кругозор и, убедившись, что он очень узок и что голова Айвара засорена всякими нелепостями, очень деликатно занялся его политическим образованием. Он понимал, что это дело не одного дня, поэтому не стремился к немедленным результатам, а, вооружившись терпением, шаг за шагом приближал Айвара к правильному пониманию великой правды, во имя которой сегодня боролся с врагом весь советский народ. Как раньше, в Приедоле, Эмкалн заставил Айвара полюбить чтение, так и теперь он стал давать ему произведения классиков марксизма-ленинизма, а затем в дружеской беседе старался выяснить, как тот понял прочитанное. Много времени для чтения у Айвара не оставалось, большая часть дня проходила в занятиях на плацу и на полигоне, а по вечерам молодой комвзвод изучал уставы Красной Армии. Но все же Айвар успевал кое-что прочесть за неделю, и Эмкалн считал, что он своей цели достиг.

3

Двенадцатого сентября полкам и отдельным частям Латышской стрелковой дивизии вручили боевые знамена, и все бойцы и командиры были приведены к воинской присяге.

Стрелки надеялись, что теперь их пошлют на фронт, и с нетерпением ждали этого. Вместе со всем советским народом они напряженно следили за событиями на огромном фронте, изучали каждое сообщение Советского Информбюро и карту военных действий. Полчища Гитлера приближались к Москве, над столицей советской Родины нависли грозные, темные тучи.

«Почему нас не посылают на фронт? — думали стрелки. — Долго ли нам еще бездействовать?»

Шли недели и месяцы, а приказа об отправке на фронт все еще не было. Стрелки и командиры продолжали учиться, накапливая знания и опыт для предстоящих боев, и нетерпеливо ожидали отправки.

Из летних палаток полки и батальоны перебрались в теплые землянки. Выпал снег, мороз накрыл ледяной крышкой озера, реки и болота… И вот в один из тех дней, когда тысячи советских орудий стали разрушать вражескую оборону и Красная Армия пошла в гигантское контрнаступление, — тогда наконец пробил долгожданный час, и Латышская дивизия двинулась на фронт. На большой, светлый праздник походил день погрузки полков в эшелоны. Все улыбались, поздравляли друг друга. Каждый понимал: происходит нечто великое и торжественное.

Сидя в теплушке у раскаленной добела печурки, Ян Лидум наблюдал за людьми, и сердце его наполнялось глубокой радостью и гордостью. Все были охвачены одним чувством, одним желанием — до последнего вздоха служить Родине.

…Выгрузившись из эшелонов вблизи Москвы, латышские стрелковые полки направились к линии фронта. Переходы совершали ночью, по обледенелым дорогам, по которым еще недавно стучали подкованные гвоздями каблуки фашистов. Несколько дней тому назад враг был изгнан из этих мест, на каждом шагу еще виднелись следы его недавнего пребывания.

— Вот что осталось там, где ступили ногой гитлеровские псы… — раздался почти рядом с Айваром дрожащий от негодования голос. Айвар подумал, что это ротный командир Круминь, который только что шагал рядом. Он хотел ему ответить, но, взглянув на говорившего, узнал батальонного военкома Лидума и смущенно пробормотал:

— Точно так, товарищ военный комиссар… Как только земля их терпит!

— Они от расплаты не уйдут, — заговорил лейтенант Круминь, шагавший по другую сторону Лидума.

Угрюмо смотрели стрелки на разрушения. Черные, закоптелые трубы сгоревших домов маячили по обеим сторонам дороги; то здесь, то там вспыхивали тлеющие угли, словно глаза какого-то сказочного существа, и каждый порыв ветра взметал вверх фейерверки искр, перемешанных с пеплом, — снег вокруг пожарища был серо-черным, в нос ударял запах гари. Еще несколько дней тому назад здесь был большой колхозный поселок с клубом, школой, новым скотным двором и домами, а сейчас даже одинокий прохожий не нашел бы себе приюта от стужи декабрьской ночи. Отступая под сокрушительными ударами Красной Армии, враг старался оставить позади себя пустыню — будто развалины и обгорелые трубы могли задержать Красную Армию в ее непреклонном движении на запад!

В каждом освобожденном селении советских воинов встречали следы фашистских зверств: тела замученных советских людей, обугленные останки сгоревших женщин и детей, сотни и тысячи разрушенных жилищ… И когда поседевшая женщина, признав в прибывших своих, с плачем припадала головой к груди какого-нибудь парня из Видземе или Латгалии и, захлебываясь от рыданий, рассказывала о пережитых ужасах, латышскому стрелку казалось, что это его родная матушка, которую он, успокаивая, гладит по голове, и что он сейчас стоит среди развалин родного дома. И ему хотелось скорее попасть на фронт — бить, крушить и уничтожать извергов-фашистов. Где-то — у Даугавы, Гауи или Венты — задыхаются под пятой врага его престарелый отец, сестренка или светловолосые мальчуганы, лишенные отцовской ласки. Зов растерзанной Родины и днем и ночью звучал в сердцах стрелков. Им все время казалось, что полк продвигается вперед слишком медленно, что они слишком долго задерживаются на привалах. Священная ненависть и жажда расплаты гнала их по заснеженным просторам Подмосковья навстречу орудийной канонаде, пылающему от разрывов снарядов и ракет ночному горизонту.

— Изверги… — сквозь стиснутые зубы сказал Айвар. — За все заставим заплатить, товарищ военный комиссар… за все.

Сухой снег пронзительно скрипел под полозьями саней и валенками стрелков. Фыркали заиндевелые лошади. Вытянувшись в походную колонну, полк спешил еще до зари занять исходные позиции, чтобы принять участие в бою.

— Из каких вы мест? — спросил Лидум Айвара.