Вот с таким геополитическим размахом он готовил очередную военную кампанию. Цезарь, как в свое время и Бонапарт, не мог подавить соблазна постоянно воевать и грезил о мировом господстве. И в истории он остался, в отличие от Наполеона, непобедимым полководцем.
И тут уместно процитировать еще раз Плутарха: «Многочисленные успехи не были для деятельной натуры Цезаря основанием спокойно пользоваться плодами своих трудов. Напротив, как бы воспламеняя и подстрекая его, они порождали планы еще более великих предприятий в будущем и стремление к новой славе, как будто достигнутая его не удовлетворяла. Это было некоторое соревнование с самим собой, словно с соперником, и стремление будущими подвигами превзойти совершенные ранее».
Точнее не скажешь.
Итак, свои обиды, помноженные на общественное мнение, заговорщики посчитали смертельными и требующими отмщения и стали разрабатывать план убийства диктатора.
Было несколько вариантов: столкнуть его с мостков, по которым голосующие во время выборов идут к урнам, а затем внизу заколоть, напасть на дороге или при входе в театр, но в конце концов было решено сделать это прямо на заседании сената в курии Помпея. Причем злодеяние не поручалось наемным убийцам либо одному-двум добровольцам из среды заговорщиков. В этом преступлении должны были принять участие все двадцать четыре человека, сделав, таким образом, акт убийства ритуальным. Тиран должен был стать жертвенным животным на алтаре храма Республики.
Заговорщики сумели обо всем этом договориться и сохранить свои намерения втайне от других, но едва ли у них был хорошо продуманный и четкий план дальнейших действий после устранения тирана, как показывают события уже в первые дни после убийства Цезаря. Они наивно полагали, что взойдут на Ростры, провозгласят речи и горячие лозунги, и республика сама собой реставрируется, и ликующий римский народ вновь заживет в демократическом обществе. Они не учли глубины революционных преобразований в управлении государством, осуществленных за короткий срок диктатором, да и все заговорщики были людьми средних достоинств, среди них не было харизматичного лидера, который бы все предусмотрел в партитуре переворота и создал бы условия перемен во власти необратимыми.
Если бы они посвятили в свой заговор Цицерона, результат мог быть и иным. Но они побоялись вовлечь в это дело великого оратора и в прошлом «Отца отечества», памятуя, что он человек ненадежный, способный предать или перекинуться к победителю, как это случилось еще задолго до окончательного разгрома помпеянцев, когда Цицерон понял, что у них нет будущего.
Окажись Цицерон вожаком заговорщиков (что представить себе довольно трудно) или, по крайней мере, идеологом, стал ли бы он осуществлять на практике свои идеи о способах управления страной, изложенных в его трактате «О государстве»? В нем автор, ориентируясь на Полибия, рассматривает три формы правления – монархию, демократию и аристократию. Всякая форма, взятая в отдельности, неустойчива. В какой-то момент она изживает себя и преобразуется в другую, чаще всего путем насилия и беспорядков. Поэтому Цицерон предлагает гипотетический способ управления, включающий в себя все эти три формы, мечтая о гармонии «высших, низших и средних сословий», что, конечно же, чистейший идеализм.
Там еще декларируется, что обществу все дозволено: власть народа – это высшая справедливость, и он имеет право любыми способами избавлять себя от тирании.
С этими идеями Цицерон носился еще и раньше, когда был консулом, всерьез озабоченным постоянным противостоянием сенаторов и всадников. Он пытался их примирить и научить жить в согласии, но, убедившись, что с такими, как Клодий или Катилина, ни о чем не договоришься и не внушишь понятий о социальном равенстве и гармонии классов, начал присматриваться к образу мыслей и действий Помпея, и затем Цезаря, и приходил к убеждению, что демократия под опекой вооруженной силы вполне способна управлять государством.
Любопытна в этом отношении его речь в сенате осенью сорок шестого года, когда Цезарь, уступая просьбам родственников своего врага Марка Клавдия Марцелла, помиловал его и разрешил вернуться в Рим. Цицерон тогда расхвалил диктатора за его милосердие и призвал его к восстановлению разрушенных во время войны республиканских институтов власти под эгидой сената, а также принятию новых суровых законов по оздоровлению нравственности. Подобные же советы, как помним, давал Цезарю и Гай Саллюстий Крисп, и оба советчика видели в Цезаре лидера все-таки республики, способного объединить враждовавшие классы и подчинить их верховенству закона. Ну а какие Цезарь принял меры по укреплению государства и с какими целями, мы уже говорили.
А прощенный диктатором «по желанию сената, этого великого оплота государства» Марцелл по пути в Рим был убит своим приятелем Публием Магием Килоном. Как версию можно выдвинуть предположение, что Килон был Цезарем подкуплен и выполнил роль наемного убийцы. Но это уже никак не могло повлиять на имидж Гая Юлия как милосердного и великодушного правителя.
Так что заговорщики не приняли в свои ряды великого оратора, певшего дифирамбы тирану за его мнимое милосердие и великие победы.
Но сами-то они, что называется, не видели дальше собственного носа, и реальной программы действий по восстановлению желанного республиканского строя у них не было. Поэтому прав был Цицерон, когда уже после убийства Цезаря писал Аттику, что «мартовские иды не дали нам ничего, кроме радости отмщения» и что заговорщики «проявили отвагу мужей, разум же, верь мне, детей».
Итак, накануне мартовских ид в патрицианских домах собирались недовольные сенаторы и жаловались друг другу на свою судьбу, перечисляли обиды и растравливали разговорами старые раны. Им казалось, что у них нет никакого будущего – все уже заранее расписано диктатором на годы вперед и высшая власть окончательно и бесповоротно ускользала от высшего сословия. Основной мотив – нечем жить. История как бы останавливалась, и им не оставалось ничего иного, как сыграть ва-банк и вернуть свои прежние привычки и образ жизни.
Но есть тут какая-то странность. Всем было известно, что диктатор собирается на войну, причем, по его прикидкам, кампания должна была продлиться три года, и ее результаты необязательно могли быть победоносными, так что будущее все же сулило оппозиции желанные перемены. Так почему же все-таки они решились на убийство за три дня до его отъезда, ведь в его отсутствие можно было с большим вероятностным успехом делать свое дело по реставрации своих попранных прав и свобод? Сыграла ли тут роковую роль пресловутая версия о том, что именно в мартовские иды на заседании сената Цезарь нацепит на себя корону, поверив Сивиллиным книгам? Или они опасались, что кое-кому из них надо будет оставить теплые римские дома и идти в неведомую знойную глушь парфянских степей, где, подобно бедняге Крассу, придется сложить голову? Этот аргумент тоже, несомненно, следует учитывать, ибо войнами римское общество в то время было сыто по горло, и новая завоевательная кампания ну никак не вписывалась в общественное сознание тогдашнего Рима.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
