А затем вдруг в ночь на 21-го июня 1941-го года рабочие в немецких формах решительно навалились на его страну всей своей колоссальной военной мощью. Юноша, тоже уже в форме, был со своей частью где-то на Украине и вскоре после этого оказался в котле событий. Боеприпасов было немного. Был один лишь хаос. Юноша попал в плен.
И очутился в лагере для военнопленных. Это не был даже лагерь в традиционном смысле этого слова. На участке территории, обнесенном колючей проволокой, не было ни лачуг, ни палаток. Не было почти никакой пищи. Едва была вода. Пленные умирали тысячами.
Потом, юноше — может быть рабочие в формах, может быть уже офицеры из окружения Власова — передали текст заявления Сталина: Русских военнопленных не существует. Русский солдат борется до тех пор, пока не умрет. Если же он избрал плен, то этим автоматически исключается из общества русского народа.[220] Может быть юноша избрал плен лишь потому, что был ранен и попал в него в без сознательном состоянии, как его на поле сражения оставило неспособное советское командование.
И, наконец, в лагере появились офицеры Власова, они говорили об освобождении России от Сталина и от большевиков. Что, — после всего этого, — в мыслях юноши сочетались с понятиями Сталина и большевизмом? У юноши, который в лагере умирал от голода только потому, что Гитлеру не удалось убедить Сталина признать Гаагскую конвенцию о правах военнопленных. Гитлеру, который вплоть до сентября 1941-го года в надежде на такое соглашение, велел регулярно посылать списки русских военнопленных советскому правительству через Международный Красный Крест.[221]
Юноша вступил в ряды РОА.
Он не хотел воевать за социализм. Он хотел бороться против Сталина. В какое, в конце концов, из многих социалистических направлений он должен был верить, когда о себе из своих же осведомительных источников он попеременно узнавал то самое худшее, то самое лучшее, зная лишь одно наверняка: информаторы из сталинской среды лгут.
А затем, находясь уже в форме армии германских рабочих, у него начали разрушаться и все иллюзии относительно борьбы против Сталина.
Наконец, обессиленный, он сидел на лужайке близ селения Лнарже в Чехии, раненый за несколько дней до этого эсесовской пулей во время боев в Праге, и уже не мог, не хотел идти дальше.
Он перешел добровольно в советский плен. А потом его расстреляли или отвезли туда, где находился отец — его младшая сестра или невеста — куда-то вблизи полярного круга.
Люди с хорошо упитанными — несмотря на все военные переживания — лицами, в форме военных прокуроров, люди, следовавшие за Красной армией, но вне досягаемости стрельбы из немецких орудий, осудили его строго, как предателя родины. Они отличались той нарочитой непредвзятостью и преданностью строгой справедливости, какой исполнены люди, выносящие решения о вердиктах смерти, но которые сами не находятся в безопасности от смерти, как о таких героях с боязливостью и порицанием писал Хемингвей.
* * *
Таким образом это была обыкновенная, человеческая трагедия. Ничего иного. Я, конечно, знаю, что когда-то давно, к этому движению, достигшему апогея грубой силы под водительством Сталина, тянулись идеалы, которым явно симпатизировала, еще задолго до этого, например, и писательница Вожена Немцова. Но что у них было общего с безымянным, дезинформированным юношей, находящимся в аду концентрационного лагеря? Возможно, что к заключению пакта с Гитлером привели Сталина вовсе не политические симпатии (да и кто теперь может с уверенностью сказать? Геббельс, как свидетельствуют его выступления, был в большом восторге от Ленина), но чисто стратегические спекуляции. Какое же они имеют отношение к юноше, который в советских журналах видел фотоснимки Молотова, пожимающего руку Риббентропа?
* * *
Что же представляет собой Власов и его офицеры? Они, наверное, знали о чистках, об убийствах больше чем юноша. Они помнили о массовой ликвидации кадет, эсеров, всевозможных «классовых врагов», которых юноша не переживал. Они помнили о десятках, сотнях хороших друзей, коллег в офицерских формах Красной армии, которые в результате бессмысленных параноических сталинских чисток закончили свою жизнь перед карательным отрядом. Они помнили об иных идеалах, социалисти- ческих, как и демократических, но не связанных с потоками крови. Одинаковая информационная изолированность и идеологическая неразбериха были и их уделом.
Может быть у них были какие-то идеалы относительно национал-социализма? Может быть они ничего не знали о еврейском Endlosung? О планах «людей высшей расы» на будущее? Или они знали, предчувствовали, но не обращали внимания на все это, руководимые прогнозами будущего более трезвыми взглядами, чем патологические грезы Розенбергов и Гиммлеров?
Я не знаю. Среди них — всех, как офицеров, так и солдат — явно было также немало обыкновенных искателей приключений, нравственно опустившихся (почему?) и несчастных людей, хватавшихся в жутком водовороте смерти бурлящей Европы за людей с русской речью, как тонущий хвататеся за стебелек. Не знаю. Но кажется несомненным, что когда после долгих оттягиваний, им, наконец, идеологические искатели национал-социалисти- ческого движения разрешили участвовать в этой борьбе, они стремились лишь к сохранению армии. Для чего? Для новой войны, которая должна была начаться еще перед окончанием этой войны, в колесном механизме которого они так отчаянно завязли. Для нового похода против Сталина, на этот раз в союзе с армиями демократических стран запада, может быть и вместе с остатками германской армии, избавленной, конечно, от Гитлера и его рабочей партии. Может быть, даже вместе с остатками вооруженных частей СС, которые, между тем, уже в ускоренном порядке заменяли идеологии о чистой и совершенной расе туманной идеологией похода европейских народов против большевизма. Впрочем, о таких прогнозах на будущее слухи распространялись в самой же Германии. Я никогда не забуду об английском капрале Сидделле, которому я помогал бежать из лагеря в Кладске, с опаской спросившего меня — что мне тогда показалось бессмыслицей — началась ли уже война между англо-американцами и русскими.
Не знаю. Во всем этом явно было много политической наивности и паники. Ненависть к тому, кто их так страшно обидел, превышала симпатии к тем, которых обидел кто-то другой. Эмоции затмили разум, рассудительность, осмотрительность — всех этих надежных и сомнительных помощников «мудрых» людей.
Сидя в университетском кабинете и находясь на континенте, по которому последняя война прокатилась в шестидесятых годах 19-го столетия, где никогда не было ни одного даже самого наидоброжелательнейшего диктатора, рассуждается иначе, чем рассуждалось в смертоносных лагерях Третьего Рейха, в хаосе переплетающихся линий фронта во время самой жесточайшей из всех войн. Мы тогда, находясь в своей собственной шкуре, — тоже рассуждали иначе, чем рассуждали они в их собственной шкуре. Находясь же в нашей нынешней шкуре…
Не знаю!
* * *
Книга Станислава Ауского не идеализирует власовцев: это более чем очевидно из многих ее отрывков. Но он стремится добиться для них справедливости. Если кому- нибудь покажется, что он иногда повествует о них с симпатиями, выходящими за рамки исторической объективности, к которой он явно стремится, то это лишь незначительное облачко на фоне научного небосклона, исчезающее под черной тучей советской историографии, в которой нет и следа не только объективности, но даже малейшего намека на понимание человеческого положения.
Также и нам она сообщает кое-что о Пражском восстании, чего мы до сих пор не знали.
Естественно, что нам, пережившим всю тяжесть благославления национал-социализма партии трудящихся Германии на собственном горбе, вряд-ли удастся избежать наплыва смешанных чувств при виде всех этих русских лиц в формах, которые нам напоминают нерусские лица в тех же формах.
Но может быть мы сможем — и я думаю, что нам следовало бы — свои воспоминания о людях в Бухенвальде соединить одновременно с воспоминанием о русском солдате, преданном «великим маршалом» его же собственной родины и безжалостно умирающем от голода в лагере для военнопленных.
В конце концов, в этом химерическом устройстве национал-социалистического перевоспитания людей погибло и немало христианских священников.
Д-р Йосиф Шкворецкий.
Приложения
ОРГАНИЗАЦИЯ КОНР
Председатель: ген. — лейт. Андрей Андреевич Власов.
Личная канцелярия председателя; полк. Константин
Григорьевич Кромиади. Начальник секретариата: Д. А. Левитский.
Национальные комитеты отдельных народов:
Великорусский: ген, Василий Федорович Малышкин. Украинский национальный совет: проф. Федор Пар-
