— Чепуха. Ты бы никогда не сказала «да». Ты из тех стервозных женщин, которых интересует только то, чего они не могут иметь.
— Думай как хочешь. Ты же не просил. Поэтому никогда и не узнаешь.
Его взгляд, казалось, блуждал по ее лицу.
— Я знаю все, что должен знать о тебе, Грейс.
В течение трех лет они были вежливы и тактичны по отношению друг к другу. Она настояла на решении прекратить всякую связь, и он это уважал. За все это время никто из них не упомянул об их романе. Но в последнюю неделю или около того они стали игривы и сентиментальны по отношению друг к другу. Теперь, лишенный будущего, Джордж предпочитал жить прошлым. А Грейс позволяла себе хоть ненадолго уходить туда с ним.
— А Дики?
Его слова нарушили чары.
— Я не хочу говорить о Дики.
— Он делал тебе предложение?
Она выдернула руку из его пальцев.
— Делал, не так ли? И каков же был твой ответ?
— Джордж, пожалуйста! Я же сказала, что не хочу говорить о нем.
— Ха! — У него заблестели глаза. — Я знал! Прежняя Грейс. Я же говорил, тебя интересует только то, чего ты не можешь иметь.
— Если тебе обязательно это знать, я ему сказала, что он выбрал неподходящее время для предложения. Безусловно, ты, как никто другой, должен это понимать. И вообще, я не думаю, что когда-нибудь выйду замуж.
— Понятно, — без всякого выражения произнес он. — Может быть, это и неплохо.
— Что ты хочешь этим сказать? — Она посмотрела на его волосы. По-прежнему густые и медно-рыжие, с золотистым оттенком. Она смотрела на его печальные карие глаза.
— Я хочу кое о чем попросить тебя, Грейс.
— Нет! — Она понимала, что происходит. — Не говори этого! Пожалуйста! Ответ «да», но, пожалуйста, не говори об этом! Я не могу этого слышать.
— Противная, гадкая женщина! Откуда ты знаешь, что я собираюсь сказать?
— Я знаю о тебе все, Джордж. — На ее лице появилась чуть заметная улыбка, но тут же исчезла. Вздох. — Разумеется, я буду заботиться о Нэнси и Тилли. И о ребенке, когда он родится. Ты же знаешь.
Его лицо стало серьезным.
— Обещай, что они всегда будут для тебя на первом месте, Грейс. Ты единственная, кто может сделать это для меня. Ты единственная, кого я могу об этом попросить. Я хочу, чтобы ты была с ней, когда родится ребенок. Я хочу, чтобы ты всегда была с ней, потому что я этого не смогу.
— Ах, Джордж, перестань, пожалуйста! — Слезы заволокли ей глаза.
— Мы долгое время жили втроем, не так ли? С тех пор, как погиб Стивен. Интересно, а что было бы, останься он в живых?
— Все было бы иначе. Четыре — совсем другое число.
— Два тоже, — сказал он. — Вас скоро останется двое, ты и Нэнси. Два — хорошее число.
— Есть еще мама, не забывай.
Он махнул рукой. Кэтрин не в счет. Во всяком случае, в этом вычислении. И Дики, по-видимому, тоже.
— Обещай мне, Грейс.
— Да, да! Я ведь уже сказала, правда? — Она отодвинула его руку. Пыталась создать впечатление легкости и беззаботности. — А теперь хватит об этом. Как насчет того, чтобы побриться? Прихорошиться к приходу Нэнси? Хочешь?
— О, не сейчас! — Он откинулся на подушки. — Я слишком устал. — Его лицо с закрытыми глазами напоминало череп.
Она взяла его руку и держала ее; некоторое время они сидели молча. Наконец он, похоже, заснул; она тихо положила его руку и собралась уходить.
— Какой прекрасный сон. — Его глаза были по-прежнему закрыты, но в уголках губ играла улыбка.
Она похлопала его по колену.
— До скорого, одуванчик!
Это был последний раз, когда они говорили друг с другом.
13 июня 1927 года.
«Жители Уэст-Энда!
Декстер О'Коннелл уезжает домой.
Это прощальное послание трудяги-писателя к его музе, послание, которое сам писатель по причинам, неизвестным ему самому (вероятно, всему виной его врожденная склонность выставлять напоказ свою личную жизнь), решил опубликовать в газете. Развлекайтесь, если хотите.
«Дорогая моя леди, во время нашей первой встречи я думал, что нельзя быть более бодрящей, разнообразной, элегантной и непредсказуемой, чем Вы. Я ошибался. С каждым днем Вы возбуждаете меня все больше и больше. Я вижу Вас всю в ярко-красных тонах. Красный — это цвет крови и опасности, это Ваш настоящий цвет. Он Вам идет. Вы такая непостоянная. Стоит мне моргнуть, и все меняется. Вы более возбужденная, чем обычно, моя любовь. В Вас пульсирует нервная, беспокойная энергия, граничащая с безумием. Вы этим славитесь. И все же в Вашей хаотической натуре угадывается порядок. И Ваши лучшие черты постоянны и велики. Вы выдержите, моя любовь. Вы будете жить вечно.
По утрам вы свежи и сияете. Оживлены новым днем. При ярком дневном свете Вы томны и расслабленны. Ночью Вы как нельзя более экзотичны; сверкаете долгими летними вечерами, ослепляя в темноте. Ваша музыка зажигает, Ваш танец божествен. Впрочем, надо сказать, Вы можете быть несколько непристойной.
Через несколько дней я вернусь к жене. Да, это верно. Я принадлежу другой. Моя жена большая пуританка, чем Вы, более увязла в правилах и ограничениях, более религиозна. Вот почему я подолгу стараюсь держаться от нее подальше. Она моложе Вас. Но одержима историей, традициями и находится в плену самых снобистских социальных принципов. Может быть, это потому, что она молода. И все же быть с ней при закрытых дверях интереснее, чем может показаться на первый взгляд. И в конце концов, она принадлежит мне, а я ей. Я всегда буду возвращаться.
У меня есть другие возлюбленные по всему миру. Это не делает мне чести, просто я не из тех, кто способен на постоянство. По крайней мере, я в этом честен. Люди могут грозить пальчиком, но смогут ли они лучше меня сопротивляться прелести этой маленькой французской штучки? Она такая шикарная, богемная, артистичная и… игривая. Да, конечно, она еще и высокомерна, но ведь совершенных людей нет.
Но забудьте Париж. Забудьте мой родной Нью-Йорк. Ты, прекрасный Лондон, — самый большой и лучший город мира. Это был мой первый визит за семь лет, и ты, друг, преподнес мне немало сюрпризов. Шок от площади Пиккадилли без Эроса, лицо без носа, огромная подземная станция, рожденная из скалы. Вероятно, это будет самая большая и поразительная паутина, вьющаяся под тобой. Наверху движение более оживленное, чем обычно, но ты ограничиваешь его правилами и сверкающими светофорами. Вот для меня характерные черты Лондона: конфликт между блистательным безумием и строгим контролем. Здания растут из года в год, как дети. Посмотрите на эти большие универмаги и банки с греко-египетскими колоннами и классическими статуями в итальянском стиле, с их современным черным гранитом, геометрическими линиями и мягкими изгибами. Если бы я не знал тебя лучше, я бы сказал, что ты пытаешься показать нос нам, выскочкам-янки. Что ж, хорошо смеется тот, кто смеется последним.
