– О! Боже мой! Боже мой!
– Его жизнь зависит от моей жизни, подумайте об этом. Если кто-нибудь из дворян узнает о моем присутствии здесь, то даже вы, несмотря на вашу власть, не в состоянии будете спасти меня от смерти; но если я к ночи не вернусь в лагерь, то вашему супругу не видать завтра солнечного восхода.
Графиня с отчаянием, скрестила руки и заперла дверь, которую только что отворила.
– Иеклейн, – сказала она, возвращаясь к трактирщику, на которого не смела поднять глаз, так пугали ее его пламенные взгляды, – я богата и для спасения супруга пожертвую всем своим имуществом. Я знаю, что вы имеете большую власть над крестьянами. Спасите графа, и я вымолю вам прощение, сделаю вас богатым. Наконец, скажите сами, чего вы желаете.
– Чего я желаю? – отвечал он хриплым голосом, приближаясь к ней.
– Иеклейн, – с достоинством сказала графиня, – эти слова…
– Эти слова не приличны сыну бекингенского трактирщика, не правда ли? – прервал молодой человек с горестью. – Слова, которые тешат благородную даму, когда их произносит дворянин, противны ей в устах холопа; но ведь они одни и те же. Если бы вы, графиня, могли читать в сердцах, вы узнали бы, которое пламеннее и преданнее.
– Довольно, – сказала Маргарита, снова направляясь к дверям.
– Зовите! – сказал он дерзко. – Я не боюсь смерти, а мысль, что мой соперник, не взирая на все свои титулы и вашу любовь, скоро последует за мной, усладит мой последний час. Боже! Неужели графиня вы думаете, что храбрость и энергия существуют только под рыцарскими доспехами? Если Бог, наградивший вас такой красотой, запретил мне любить вас, то зачем же дал он мне глаза, чтобы я мог видеть вас, уши, чтобы слышать, сердце, чтобы обожать вас?
– Иеклейн, – прошептала графиня, которую удерживала только мысль об опасности, грозившая ее мужу, – оставим в покое вопросы о титулах и происхождении; они раздражают вас, а для меня имеют так мало значения, что я даже не знала ни звания, ни имени мужа, когда отдавала ему сердце.
– Я любил вас прежде его, графиня.
– Вы любили тогда Марианну, вашу милую, кроткую сестру, которая так любит вас, бедняжка; и вы должны были платить ей тем же за ее преданность и постоянство.
– Клянусь, я всегда любил ее как сестру, как друга. В восемнадцать лет кто не увлекается… Но клянусь вам небом и адом, я никого не любил кроме вас… Когда подумаю, что вам может казаться, будто я люблю Марианну, не могу удержаться от чувства досады и почти ненависти!
– Бедная девушка, – прошептала графиня, – ваше поведение с ней…
– О да! Я виноват! Я знаю, ваши упреки – ничто в сравнении с мучениями моей собственной совести! Но что же мне делать? Мое сердце наполнено вами, и все остальное мне противно. Я отдал бы полжизни за то только, чтобы суметь выразить вам хотя бы половину той страсти, которая терзает мое сердце.
Да, я честолюбив, да, я жесток. Я честолюбив, потому что хотел бы возвыситься до вас; я жесток, потому что ненавижу всех тех, кого чины и рождение ставят преградой между вами и мной, потому что я хотел бы уничтожить все препятствия, всех людей, которые разлучают нас, если бы даже пришлось утопить их в моей собственной крови!
Если Иеклейн, отвергнутый, презираемый вами, сделался грозой вашей партии, то ваша любовь переродила бы его… Может быть, он сделался бы самым крепким оплотом вашего дела, если бы только ваше сердце могло служить наградой его усердию и храбрости… Графиня!.. Маргарита! – прибавил он умоляющим голосом, стараясь отнять ее руки от лица.
Почувствовал прикосновение руки Иеклейна, Маргарита содрогнулась, как от прикосновения гадины.
– Не тронь меня, презренный! – вскричала она. Увлеченный страстью, опьяненный своей речью, Иеклейн иначе объяснял себе молчание Маргариты; но движение ужаса и отвращения, которое вырвалось у нее, показали ему истину.
– Ну, хорошо, пусть! – закричал он с бешенством. – Пусть! Я предпочитаю ваше презрение и ненависть равнодушию. Клянусь Богом, вы правы, сударыня, я – презренное животное, унижаю себя, прося, умоляя такую гордую женщину, которая думает, что человек без рыцарских шпор не имеет права ни жить, ни любить. Черт возьми, я хочу по крайней мере оправдать тот ужас, который внушаю вам.
Подойдя к двери, в которую вошла графиня, он вынул из нее ключ и бросил его в окно. Испуганная страстными взглядами Иеклейна, графиня стала призывать на помощь, но от коридора отдаляла их еще одна комната. Стены толщиной в несколько футов, как во всех замках, заглушали ее голос.
Оттолкнув Иеклейна, который снова схватил ее руку, Маргарита подбежала к стеклянной двери кабинета.
В ту минуту, как Иеклейн бросился, чтобы загородить ей путь, дверь быстро отворилась и Марианна появилась на пороге.
– Слава Богу, что ты пришла! – вскричала Маргарита. – Иди ко мне, скорее!
Воспользовавшись замешательством Иеклейна, в которое его привело неожиданное появление Марианны, графина увлекла девушку и, пройдя с ней через ее комнату заперла за собой дверь.
Иеклейн подбежал к другой двери, но вспомнил, Что сам же выбросил ключ от нее в окно.
Он осмотрелся, ища средств уйти.
– Проклятие! – пробормотал он. – Я попался! Явная невозможность бегства возвратила ему все его хладнокровие. – Постараемся принять солдат, – сказал он со зловещей улыбкой.
Он принялся расставлять мебель, чтобы устроить себе баррикаду, как вдруг услышал, что дверь из комнаты Марианны отворяется. Он вынул меч и приготовился к обороне.
Вошла Марианна. Она глядела на своего родственника без гнева и горечи, но печальнее обыкновенного. Было что-то тяжелое в ее немой, грустной покорности, так что Иеклейн был тронут, несмотря на свой гнев и беспокойство.
Он поднял руку ко лбу, опустил глаза, и лицо его выразило стыд и раскаяние.
– Прости меня, Марианна, – прошептал он, – я виноват, но эта женщина сводит меня с ума. Впрочем, если я огорчил тебя, то ты будешь отомщена, потому что, уверяю тебя, гордая графиня повесит меня.
– Графиня пошла к графу Мансбургу сказать ему, чтобы он велел взять тебя под стражу и обменять на графа, – уныло сказала Марианна.
– В таком случае, я погиб, – вскричал Иеклейн. – Гельфенштейн в руках Сары, и она ни за что не отдаст его.
– Что же с тобой будет?
– Да что! Повесят или, вернее, изрубят, потому что живым я не сдамся холопам, которые придут за мной.
Марианна опустила голову на грудь, и казалось, раздумывала.
– Пойдем, – сказала, она, – я еще могу спасти тебя.
