Кровать завертелась еще неистовее. Озарение нахлынуло на нее, и она нахмурилась.
Он напоил ее.
Ублюдок напился сам… так чтобы она… когда станет пить… Ах, он сукин сын! Она даже не знала, что такое возможно!
Она отплатит ему за это. Невероятно, обмануть ее таким вот образом. Она не могла доверять ему. Он сказал, что не будет ей лгать, но содеянное было в равной степени нечестно.
Раньше она бы просто покорно смирилась, как и во всех других случаях, когда ее желания и чувства игнорировались. Но сейчас она отказывалась. Лаклейну следовало преподать урок. Он должен усвоить, что в какой-то момент прошедших семи дней она превратилась в создание, с которым не стоит связываться.
Когда Эмма в тридцатый раз с его ухода облизнула губы, ей пришла в голову неясная еще мысль.
Порочная, злая мысль. Смутившись, она огляделась, словно бы кто-то мог подслушать ее. Если ему хочется играть грязно, хочется швырнуть ей эту перчатку, она поднимет ее…
Она сможет это сделать. Черт побери, она может быть злой, может.
Смутное воспоминание всплыло из глубин ее памяти. Когда Эмма была младше, она как-то спросила свою тетку Мист, почему вампиры такие злые. Та ответила, что это их природа. Эмма пьяно усмехнулась.
Время вернуться к собственной природе.
Эмму разбудил звонок телефона. За всю историю существования телефонной связи ни один телефон никогда не звучал так раздражающе. Ей хотелось разнести его вдребезги.
Заворочавшись в коконе одеял, Эмма открыла еще затуманенные сном глаза и увидела, как Лаклейн выбрался из кровати и захромал к аппарату.
Вытащив руку, она провела ею по теплому покрывалу. Он лежал здесь, вытянувшись поверх него. Наблюдал ли Лаклейн за тем, как она спит?
Тем временем ликан, подняв трубку, заговорил:
— Он всё еще не вернулся? Тогда продолжайте поиски… меня не волнует. Позвоните мне сразу же, как найдете его, — положив трубку, он провел рукой по волосам. Эмма не могла вспомнить, когда в последний раз видела кого-то столь изможденного, каким сейчас выглядел Лаклейн. Она услышала, как он устало выдохнул, заметила его напрягшиеся плечи. Она знала, что он искал брата, и ей было жаль, что он не знал, где тот находится. После всех этих лет Лаклейн всё еще не мог сообщить брату, что он жив. Эмма сочувствовала ему.
До тех пор, пока не встала.
Тотчас же в ее голове застучали барабаны, и пока она, пошатываясь, шла к ванной, поняла, что во рту у нее совершенно сухо. Чистка зубов и душ немного поспособствовали общему состоянию, но практически ничего не сделали с головокружением.
Из-за него у нее было жесточайшее в мире похмелье — и сушняк, всем сушнякам сушняк. Ее первое похмелье. Если бы он и правда сделал всего лишь глоток — другой, она, не была бы такой пьяной и сейчас не страдала бы от этого похмелья. Прошлой ночью, когда она оделась и снова отправилась исследовать окрестности, всё время, до того момента, как она на рассвете рухнула на свои одеяла, у нее кружилась голова. И пол этого грандиозного замка вертелся. Эмма была уверена в этом.
Он, должно быть, напился вдрызг перед тем, как прийти к ней.
Ублюдок.
Когда Эмма, завернувшись в полотенце, вышла из ванны и пошла в гардеробную одеваться, Лаклейн последовал за ней. Прислонившись к косяку, он смотрел, как она подбирала одежду. Повсюду в комнате лежали новые вещи, сумочки, туфли.
Двигаясь по гардеробной, Эмма изучала и рассматривала дары критичным взглядом. Она требовательно относилась к своей одежде и всегда отказывалась от того, что не соответствовало ее битническому стилю[37]. Она считала, что любые не винтажные или не эксклюзивные вещи не соответствовали…
— Тебе всё нравится? — спросил Лаклейн.
Эмма наклонила голову. Ярость забурлила в ней, когда она заметила очевидное отсутствие собственного багажа.
— О, я пришлю за всеми этими вещами, когда вернусь домой, — ответила она совершенно искренне.
Эмма покрутила пальцем, показывая, что он должен отвернуться. Когда Лаклейн послушался, она быстро надела нижнее белье, джинсы и свободный свитер.
Только пройдя мимо него и сев на кровать, она увидела, что все окна закрыты ставнями. Разумеется, он позаботился об этом. Ведь, в конце концов, он не верил, что она куда-нибудь денется — не помышлял, что она сможет сбежать от него.
— Когда установили эти штуки?
— Сегодня. Они автоматически поднимаются на закате и опускаются на рассвете.
— Но сейчас они закрыты.
Лаклейн посмотрел на нее.
— Солнце еще не село.
Эмма равнодушно пожала плечами, хотя на самом деле ей было интересно, почему она так рано встала.
— Ты не спросил, буду ли я пить.
Он вскинул бровь.
— А ты будешь?
— Только после того, как подышишь в трубочку. — Лаклейн нахмурился, и она пояснила: — Она показывает уровень алкоголя в крови.
Он даже не смутился.
— Я сегодня не употреблял алкоголь и только хочу, чтобы ты попила. — Лаклейн сел рядом. Близко, слишком близко.
— Почему ты кинулся в душ прошлой ночью? Посчитал случившееся настолько нечистым?
Он коротко рассмеялся.
— Эмма, это самое эротичное, что когда-либо происходило со мной. А в душе я получил разрядку, чтобы не нарушить свое обещание тебе.
Она нахмурилась.
— Ты имеешь в виду…
— О да, — он посмотрел ей в глаза, и его губы изогнулись. — Каждую ночь ты превращаешь меня в похотливого юнца.
Он совершенно не смущался, признавая, что мастурбировал всего в нескольких метрах от нее. В тот самый момент она сама каталась по его кровати, пытаясь удержаться и не коснуться собственного тела. Невероятно… возбуждающе. Его признание и собственные мысли заставили Эмму покраснеть. Как бы я хотела застать его за этим занятием.
Нет, нет, нет. Если она так и будет таращиться на его сексуальную усмешку, то забудет о своем плане, о той боли, которую испытала, поняв, что он обманул ее: порезал себя и вынудил пить его кровь, удерживая возле себя силой.
Последствия. Теперь, если связываешься с вампиршей Эммалин Трой, будь готов к последствиям.
Когда, открывая ночь, тихо поднялись ставни, Эмма сказала:
— Лаклейн, у меня есть идея. — Действительно ли у нее хватит храбрости, чтобы отомстить? Последствия. Долг платежом красен. К собственному удивлению, она поняла, что ответ — да. — Думаю, есть способ, чтобы мы оба «получили разрядку», пока я пью.
— Я слушаю, — быстро сказал он.
— В смысле от самого акта, — промурлыкала она, плавно опускаясь на пол и вставая перед ним на колени. Тонкими бледными руками она нерешительно раздвинула его ноги.
