за крапиву.
— Отойдите от меня,
Я не сяду больше на эту лошадь.
Дети, повышенно чуткие к поэтической форме, возмущаются таким разрушением ритма и отсутствием ожидаемой рифмы. Сплошь и рядом они не только отвергают прозаический текст, но тут же придумывают свою собственную стихотворную строку, которая подсказана им всей структурой предыдущих стихов. Мне пишут о пятилетней Ниночке, которая, услышав концовку «Всадника», с возмущением сказала:
— Неправда. Ты неверно читаешь. Надо сказать:
— Отойдите от меня,
Я не сяду на коня.
Почти все дети, которым в виде опыта я читал эти стихи Михалкова, реагировали на них точно так же. Нужно ли говорить, что именно на такую реакцию и рассчитывал Сергей Михалков.
II. Стиховые подхваты
Влечение к рифмованным звукам присуще в той или иной степени всем детям от двух до пяти: все они с удовольствием — можно даже сказать, с упоением — предаются длительным играм в созвучия. Трехлетняя Галя говорит, например, своей матери:
— Мама, скажи: Галюнчик.
Мама говорит:
— Галюнчик.
Галя рифмует:
— Мамунчик.
Тогда мать говорит:
— Галюха.
А Галя:
— Мамуха.
Мать:
— Галушка.
А Галя:
— Мамушка.
Мать:
— Галище:
Галя:
— Мамище.
Мать:
— Галубуха.
Галя:
— Мамумуха.
И так далее. Иногда эта рифмовая гимнастика длится десять — пятнадцать минут. Девочке она очень нравится, так как, очевидно, удовлетворяет насущной потребности ребячьего мозга. «Когда моя изобретательность кончается, — пишет мне Галина мать, — я перехожу на другое слово и говорю: Телефон. Галя говорит: Барматон. — Телефонище. — Барматонище и т. д.».
Аналогичная запись у Ф. Вигдоровой:
«Я говорю: Сашуля.
Саша отвечает: Мамуля.
Я. Сашок.
Саша. Мамок.
Я. Сашенция.
Саша. Маменция, Марктвенция».
Замечательно, что каждому из этих рифмованных отзвуков ребенок всякий раз придает тот же ритм, какой он улавливает в только что услышанной фразе. Четырехлетняя Мурка мчалась на воображаемом коне и кричала:
Надо бить
Коня сильнее,
Чтобы вез
Меня быстрее!
А Лёня (немного постарше) тотчас же откликнулся четырехстопным хореем:
Чем быстрее,
Тем плохее!
Чем быстрее,
Тем плохее!
М. Л. Чудинова, воспитательница детского сада Фрунзенского района Москвы, сообщает:
«В старшей группе есть своеобразная игра: кто-либо из детей предлагает: “Давайте смешиться”, и несколько человек начинают подбирать рифмы: “Мальчики — стаканчики”, “Девочки — тарелочки”, “Левочка веревочка”, или просто придумывают бессмысленные сочетания слов, вроде “сундук-кундук-пундук”, и чем бессмысленнее слово, тем дети громче хохочут»[127].
Недавно в журнале «Семья и школа» появилась статья М. Микулинской «Как мы развиваем мышление и речь сына», там говорится о том же:
«Славик не только знает много стихов, но и сам пробует “сочинять” их. Хотя его творчество еще весьма примитивно, все же в нем явно заметны чувства ритма и рифмы. Часто Славик спрашивает: “А так подходит?” — и произносит рифмованные слова или строчки (“грелка — тарелка”, “хорошо кушать — маму слушать” и др.). Иногда же под рифму он подбирает бессмысленный набор звуков и спрашивает:
— А так подходит: ложка — барабошка, стол — балол, попугай — дугагай?
Я объясняю, что хотя и подходит, но таких слов: “барабошка”, “дугагай” и “балол” — в русском языке нет. Славик явно огорчен.
— А как же тогда? — чуть не со слезами спрашивает он.
Я подсказываю: “ложка — ножка”, “попугай — угадай”, “стол — козел”. Лицо ребенка озаряет счастливая улыбка, он шепчет услышанные рифмы, стараясь их запомнить. Теперь он все реже произносит бессмысленные рифмы, а когда и произносит, сам смеется, зная, что говорит глупости»[128].
Такие подхваты созвучий — всегда диалоги. Но нередко случается наблюдать одинокое самоуслаждение рифмами, когда ребенок изобретает созвучия без всяких партнеров. Л. Пожарицкая сообщила мне такой монолог пятилетнего Вовы:
Это разве ложка?
Это просто кошка.
Это разве печка?
Это просто свечка...
И так далее — очень долго — в том же роде.
И вот что сделала, например, со словом «молоко» Танечка Зенкевич, трех с половиною лет, когда ей понадобилось ввести его в стих:
Том, Том, Том...
Ешу кашу с молоком.
Томи, Томи, Томи...
Ешу кашу с молокоми.
Четырехлетняя Светлана Гриншпун выкрикивала при прощании с матерью:
До свиданья, будь здорова,
Пионерчатое слово!
Она почувствовала, что, если скажет «пионерское», ритм у нее выйдет хромой, и для спасения ритма в одну секунду изобрела «пионерчатое».
Эдда Кузьмина, четырех с половиною лет, пела стихи Маршака:
Мой веселый звонкий мяч,
Ты куда помчался вскачь?
Потом переделала первую строку на свой лад и мгновенно почувствовала, что вследствие трансформации первой строки нужно переделать и вторую. Таким образом, у нее получилось:
Мой веселый звонкий мячик,
Ты куда помчался вскачик?
Трехлетняя Ната Левина:
Кот под деревом сидит,
Кашу манную едит.
И еще:
Ах, папулька-катапулька,
Ты вставаешь или нет?
Вставаешь — опять-таки жертва стихотворному ритму, так как девочка к этому времени в совершенстве усвоила форму встаешь.
Бойкий и смышленый Валерик, воспитывающийся в одном из детских садов Ленинграда, обладает способностью говорить наподобие раешника «в рифму», и замечательно, каким радостным смехом окружающая его детвора встречает чуть не каждую рифму, которой он щеголяет в разговоре.
Это очень верно отмечено в записках воспитательницы О. Н. Колумбилой.
«Дети, — записала она, — играют в фанты, и Гарик спрашивает Валерика:
— Что же хочешь ты купить?
Валерик. Хочу купить мишке тапы и надеть ему на лапы. (Дети, наблюдавшие за ходом игры, смеются.)
Гарик. Тапы — так не говорят, надо сказать: тапочки, тапки или туфли, сандалии.
Валерик. Хорошо. Покупаю мишке тапочки и надеваю ему на лапочки. (Дети снова смеются.)
Смех повторяется снова, когда Валерик по ходу игры говорит:
А еще хочу купить машину
И посадить мишку в кабину»[129].
Подобных примеров можно привести очень много, ибо коллективам детей рифма еще
