пустой.
Чуть позже сестра привела Аделе.
По его подсчетам, бывшей домоправительнице на вилле в Порто-Эрколе чуть перевалило за семьдесят. Но она казалась меньше ростом, нежели ему помнилось. Или это я тогда был маленький, сказал себе Джербер.
Женщина узнала его, заулыбалась, распахнула объятия. Джербер не отстранился, и его сразу же окутал запах туалетной воды, который ни с чем не спутаешь: в мальчишеские годы он действовал как бальзам, осушающий слезы из-за разбитых локтей и коленок, шишек и синяков. Объятия Аделе были надежным прибежищем в ту пору жизни, когда детские игры похожи на сражение, и вечерами каждый ребенок возвращается домой в лохмотьях и покрытый ранами, точно солдат, прошедший войну.
– Пьетро, милый, сколько лет, сколько зим. Пойдем, присядем здесь. – Аделе взяла его за руки и повела к диванам перед выключенным телевизором.
– Знаю-знаю: мне следовало приехать раньше, – повинился тот, протягивая ей цветы и угощение.
– Главное, что сейчас ты здесь.
В последнее время Пьетро часто думал о ней, особенно в связи с Дзено.
– Как ты? Как жена, сынишка?
У него не хватило духу рассказать о разводе, тем более о том, что Сильвия и Марко давно живут в Ливорно.
– Отлично, – только и сказал он.
– А Ишио? Ты с ним часто видишься?
– Он живет в Милане, мы с ним перезваниваемся время от времени.
– И он меня вспоминает?
В последний раз кузен упомянул об Аделе, спросив, неужели она умерла.
– Все время, – соврал Пьетро.
Но и сам он раскаялся в том, что сравнил свою старую няню с синьорой Ваннини, отметив, что последняя, в белой блузке, джинсах и спортивных тапках, – более современная версия домоправительницы, в то время как она всего лишь прикидывалась таковой.
Тем временем Аделе положила к себе на колени подносик с печеньем, сняла упаковку и тут же угостила Пьетро.
– Твои любимые, правда? – спросил Джербер, желая показать, что он не забыл.
– Твой отец всегда привозил мне их, когда возвращался на море из города, – подтвердила Аделе, намекая на то, что синьор Б. работал во Флоренции, а в Порто-Эрколе возвращался по вечерам.
При упоминании об отце Джербер помрачнел. Мысль о том, что он может быть как-то связан с судьбой пятилетнего ребенка, ввергала его в самое глухое отчаяние. Было нелегко приехать сюда, купив сладости и цветы, и все время скрывать сердечную муку.
Женщина поняла – что-то не так; она протянула руку и погладила его по щеке.
– Пьетро, что с тобой?
С самого детства Аделе умела проникнуть в тайные причины его горестей и даже умудрялась читать его мысли, точно они были написаны на лице.
– Я приехал, чтобы спросить тебя кое о чем, – с усилием признался он. – Этот вопрос уже двадцать пять лет не дает мне покоя.
– С того лета, когда ты упал с балкона, – тут же вспомнила Аделе. – И когда пропал тот бедный мальчик, – добавила она, и не было нужды разъяснять, о ком идет речь. – Я молюсь за него каждый вечер.
Возможно, она – одна из немногих, кто не забыл о Дзено. То, что Аделе до сих пор препоручает малыша своим святым в раю, утешало Джербера.
– Помню, отец в те дни вел себя очень странно.
– Дома молчал, на людях был общительным, – заметила Аделе. – Но он всегда был таким.
Никто лучше Аделе не знал о таком противоречии и о том, что это значило для живущих рядом с синьором Б., поскольку все происходило у нее на глазах. Никто из знакомых никогда не поверил бы, что человек способен так преображаться, переступая порог своего дома в том или ином направлении.
– Ты права, – согласился Джербер. – Но после моего падения он изменился еще больше.
Пьетро помнил странное беспокойство во взгляде отца. Сначала он думал, что старший Джербер боится после жены потерять и единственного сына. В самом деле, казалось, что синьору Б. трудно вернуться к прежней жизни и доверяться неведомому, которое таит в себе каждый новый день. Но может, было что-то еще, гораздо серьезнее.
– Ночами я слышал, как он бродит по коридору: дойдет до моей двери и вернется назад, будто ему не хватает духу войти.
Аделе наморщила лоб.
– Зачем бы ему это делать? Ума не приложу.
– Может быть, собирался сказать мне что-то, но потом передумывал…
Действительно, годами Джербер думал, будто отец хотел спросить, что он видел или чувствовал в те тридцать секунд, когда сердце его остановилось после падения с балкона. Но теперь уже не был так в этом уверен.
– Твой отец был хорошим человеком, – сказала Аделе, вытаскивая на свет божий припев, который Пьетро слышал годами, всякий раз желая возразить, крикнуть, что это неправда, что никто не знает этого человека лучше, чем его сын. – Если он ничего не сказал тебе, у него была веская причина, и я уверена: прежде всего он не хотел тебя огорчать.
Кажущийся альтруизм отца Джербер не мог принять ни сердцем, ни памятью. Он прекрасно знал, из какого теста был вылеплен синьор Б. Но сейчас он пропустил недели, последовавшие за инцидентом, и вернулся в то июльское воскресенье, когда пропал Дзено:
– Прошло немало времени, прежде чем жители района, включая семью Дзанусси, решили вызвать полицию.
– Так часто случалось: детишки, играя, забирались далеко и долго не возвращались, – выступила в защиту взрослых Аделе. – Обычно все заканчивалось выговором и хорошей трепкой. Никто не думал, что на этот раз все обернется иначе.
– Но прошло три часа, – мягко настаивал Джербер. – Что в эти три часа делал мой отец?
– Только он один и твердил все время, что нужно немедленно сообщить в полицию, – вспомнила домоправительница, подтверждая то, что говорил по этому поводу Пьетро Дзанусси: ведь и старший брат малыша Батигола хотел того же. – Но никто его не слушал.
Никто и никогда не думает о худшем, размышлял психолог. А в том случае все слишком заботились о том, чтобы не испортить себе каникулы. Так спасатели вытаскивают на берег труп утопленника, а люди на пляже продолжают загорать или развлекаться как ни в чем не бывало.
Но воспоминание о том, как синьору Б. не терпелось предупредить силы правопорядка, вступало в противоречие с образом молчащего абонента, терзаемого запоздалым чувством вины. Или отец играл на публику, создавая себе алиби на всякий случай.
– В то лето отец изменился, – сказал Пьетро. – Те события обрушились на него тяжким грузом, но, думаю, этого недостаточно, чтобы объяснить такие перемены.
– Сын, побывавший на пороге смерти, и пятилетний ребенок, пропавший в его саду, – разве этого мало? – возразила бывшая домоправительница.
Да, верно, но
