Попутно с нажиманием клавиш он сообщил Игу, что у его жены, с которой они живут уже сорок лет, болезнь Альцгеймера, и он подумывает заманить ее на лесенку, ведущую в подвал, и столкнуть вниз. Без всяких сомнений, сломанная шея будет списана на несчастный случай. Венди любила его своим телом, еженедельно писала ему, пока он служил в армии, и родила ему двух очаровательных дочек, но он устал все время ее мыть и слушать ее бред и хотел спокойно жить со своей старой подружкой Салли в Бока-Ратон. По смерти жены он получит страховку в почти три четверти миллиона долларов, что обеспечит и гольф, и теннис, и хорошие обеды с Салли на всю оставшуюся жизнь. Он хотел знать мнение Ига на этот счет. Иг сказал, что, по его мнению, он будет гореть в аду. Лавочник пожал плечами и сказал, что, конечно, это и так понятно.
Он говорил Игу по-русски, и тот отвечал ему на том же языке, хотя его совершенно не знал. Но это неожиданное, необъяснимое владение языком ничуть Ига не удивило; после того как он говорил с Терри материнским голосом, это была ерунда, семечки. Кроме того, язык зла универсален, на манер эсперанто.
Иг смотрел в сторону от кассы, вспоминая, как он обманул Терри, как что-то в нем смогло вызвать именно тот голос, который брату хотелось слышать. Появлялся вопрос о пределах этой силы, насколько полно он может ввести в заблуждение другого человека Он остановился в дверях и с интересом оглянулся на лавочника, вновь погруженного в чтение газеты.
— Почему вы не снимаете трубку? — спросил Иг.
Лавочник поднял голову и взглянул на Ига, его брови недоуменно сошлись.
— Звонит же, — сказал. Иг; в его рогах запульсировало сладостное давление.
Лавочник хмуро уставился на молчавший телефон, а затем поднял трубку и поднес ее к уху. Даже издалека Иг отчетливо слышал гудок.
— Роберт, это Салли, — сказал Иг, но сказал не своим голосом.
Голос был низкий, хриплый, но, без всяких сомнений, женский, с бронксовской гнусавинкой; голос совершенно незнакомый, и все же Иг не сомневался, что это голос Салли Какой-то Там.
Лавочник недоуменно нахмурился и сказал, отвечая на длинный гудок:
— Салли? Но мы же с тобой всего два часа как говорили. Я думал, ты стараешься сэкономить на дальних звонках.
Рога Ига сладостно пульсировали.
— Я сэкономлю на дальних звонках, когда мне не нужно будет звонить тебе каждый день, — сказал Иг голосом Салли из Бока-Ратон. — Когда ты сюда приедешь? Это ожидание меня убивает.
— Я не могу, — сказал лавочник. — Ты же знаешь, я не могу. Ты знаешь, сколько стоит сдать Венди в приют? На что тогда будем жить мы?
И все это в гудящую трубку.
— Кто сказал, что мы должны жить как Рокфеллеры? Мне не нужны устрицы… сойдет и тунцовый салат. Ты хочешь подождать, пока она умрет, но что, если я умру первой? Что же тогда получится? Я не молода, и ты тоже не молод. Помести ее куда-нибудь, где о ней; позаботятся, а затем садись на самолет и прилетай сюда, чтобы ты тоже не был неухоженным.
— Я обещал Венди, что никогда не сдам ее в приют.
— Она уже не тот человек, которому ты давал обещание, и я боюсь, чего ты можешь наделать, если продолжишь жить в ее обществе. Я только и прошу, чтобы ты выбрал ту разновидность зла, с которой мы сможем жить. Позвони мне, когда купишь билет, и я встречу тебя в аэропорту.
Иг замолчал, из его рогов ушло сладостное давление. Лавочник отвел трубку от уха и уставился на нее, чуть-чуть приоткрыв рот. В трубке звучал все тот же гудок. Иг вышел за дверь, лавочник этого даже не видел, он совсем о нем забыл.
Иг развел огонь в дымовой трубе, затем открыл первую бутылку и сделал большой глоток, не выжидая, чтобы вино подышало. Винные пары ударили ему в голову, все вокруг закачалось, сладкое удушье, любящие руки на горле. Он чувствовал, что должен разработать план, должен решить, как лучше обойтись с Ли Турно, но было трудно одновременно и думать, и глядеть на огонь. Его зачаровывала экстатическая пляска языков пламени. Он с восторгом взирал на кружение искр, на оранжевое кувыркание отламывающихся угольков, восторгался резким вкусом вина, освобождавшим его голову от мыслей, как маляр обдирает старую краску. Он беспокойно подергал себя за бородку, радуясь ей, довольный ее наличием, чувствуя, что с ней облысение становится более приемлемым. Когда Иг был ребенком, все его герои носили бороду: Иисус, Авраам Линкольн, Дэн Хаггерти.[31]
— Бороды, — пробормотал он. — Я благословен волосатым лицом.
Иг уже откупорил вторую бутылку, когда услышал шепот огня, предлагавшего различные планы, ободрявшего тихим шипящим голосом, выдвигавшего богословские доводы. Иг чуть наклонил голову и внимательно, зачарованно слушал. Иногда он согласно кивал. Голос огня говорил весьма разумные вещи; за следующий час Иг узнал очень много.
После наступления темноты он открыл заслонку; в помещении за ней кишели верные последователи, жаждавшие услышать Слово. Иг вышел из дымовой трубы, и копошащийся ковер из змей — тысяча змей по меньшей мере, лежавших друг на друге, перепутанных самым бредовым образом, — расчистил ему путь к груде кирпичей, возвышавшейся посреди пола. Иг взобрался на вершину этого холмика и сел на него с вилами в одной руке и бутылкой вина в другой. И с этого возвышения он начал им проповедовать.
— Принято верить, — сказал им Иг, — что душу следует беречь, дабы не погибнуть в геенне огненной. Сам Христос предупреждал апостолов остерегаться того, кто погубит их души в аду. Я же говорю вам, что такая судьба математически невозможна. Душу нельзя уничтожить. Душа существует вечно. Подобно числу пи она нигде не обрывается и не завершается. Подобно пи она постоянна. Пи — иррациональное число, его невозможно выразить дробью, невозможно отделить от себя самого. Точно так же душа — это иррациональное, неприводимое уравнение, идеально выражающее единственную вещь: тебя. Смертная душа не представляла бы для дьявола ни малейшей ценности. И она не гибнет, попадая в руки Сатаны, как то зачастую считается. Она всегда в его распоряжении.
На груду кирпичей заползла смелейшая из змей, похожая на толстую коричневую веревку. Иг ощутил, как она ползет по его голой левой ноге, но никак не среагировал, продолжая удовлетворять духовные нужды своей паствы.
— Сатана издавна известен как Противник, но Бог страшится женщин даже больше, чем дьявола, — и правильно делает. Это она с ее властью приносить в мир новую жизнь является истинным подобием Творца, а никак не мужчина, и многажды доказала, что больше заслуживает почитания людьми, чем Христос, этот небритый фанатик, страстно желавший конца света. Бог спасает — но не сейчас и не здесь. Подобно всем мошенникам, Он просит вас заплатить сейчас и принять на веру, что воздаяние придет попозже. В то время как женщины предлагают спасение иного рода, более близкое и понятное. Они не откладывают свою любовь на далекое, плохо определенное будущее, но дарят ее здесь и сейчас, зачастую тем, кто этого совершенно не заслужил. Так было со мной. Дьявол и женщины с самого начала были союзниками против Бога, с того еще времени, как Сатана явился к первому человеку в облике змея и нашептал Адаму, что истинное счастье может быть найдено не в молитве, а в Евиной шахне.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
