Через день Адам пришел на работу, но не перекинулся со мной даже словом. Прошел еще день, а он будто не видит меня, и так день за днем. Один раз он заметил меня, улыбнулся и сказал: «Ну, как поживают стихи?» Не успел я ответить, как его позвали к телефону и он исчез. Прошло уже две недели с той ночи, а он словно забыл обо мне. Забыл, что я ночевал в его доме, мылся в его ванне. Не знаю почему, но мне стало очень грустно, хотя чего мне от него ждать?
И стихи не читались, все время я старался крутиться возле него, может, он скажет мне что-нибудь, может, пошлет куда-нибудь, но он в упор меня не замечал. Я прямо в собаку превратился, чую его запах, ощущаю следы его присутствия. Но он очень занят, все время уходит куда-то. Купил старый тягач и все время только вокруг него и хлопочет, забросил весь гараж. Обновил его, покрасил, приделал разные приспособления, а сам постоянно в каком-то напряжении, просто комок нервов.
Дни становятся все длиннее. Утром, когда мы выезжаем из деревни, уже светло, и возвращаемся мы тоже засветло. А мне все ужасно наскучило. Только и делаю, что регулирую тормоза, лежу под машинами и кричу евреям: нажми, подержи, освободи, потихоньку, нажми. И евреи слушаются.
А дни проходят, похожие один на другой. Ничего не происходит. Снова говорят о войне, и радио тарахтит без перерыва. И мы тоже стали слушать, что говорят евреи о себе, беспрестанно ноют, ругают сами себя, и нам это даже нравится. Приятно слышать, какие они испорченные и глупые и какая у них тяжелая судьба, хотя это совсем незаметно — все время меняют машины, покупают новые, побольше.
Однажды в конце рабочего дня он привел свой тягач, чтобы отрегулировать тормоза. Сам залез под машину, а мне велел нажимать на тормоз, не доверяет мне, что ли, сделать самому. Эта его машина всем уже страшно надоела, возится с нею, как ребенок, ни разу в жизни не видевший машины. Потом он закончил работу, вылез из-под машины, смотрит на нее с любовью — что бы еще улучшить. Так мы стояли с ним вдвоем в тишине, ни единой души рядом. Я испугался, что он опять ускользнет от меня, и вдруг у меня вырвалось:
— Как поживает бабушка?
Хотя мне хотелось спросить, как поживает Дафи, но получилось у меня — «бабушка». И я покраснел…
— Какая бабушка? — удивился он.
— Бабушка, у которой мы были ночью… которая потеряла память и нашла ее…
— А… бабушка… ха… ха, она в полном порядке, передает тебе привет.
И начал испытывать подъемный кран, поднимает его и опускает. Вдруг он посмотрел на меня, стал внимательно приглядываться. Видно, его осенила какая-то новая идея.
— Послушай, ты мне нужен для ночной работы на этом тягаче. Отец разрешит тебе ночевать в городе?
— Конечно… — сразу же загорелся я, — моему отцу совсем неважно, где я ночую…
— Ну и прекрасно, принеси завтра свои вещи… пижаму и все остальное. Начнешь работать по ночам на тягаче… будем буксировать машины… будешь ездить по дорогам… вместе со мной…
Ох как сильно забилось у меня сердце, какое счастье привалило!
— Хорошо… а где же я буду спать? Опять у вас в доме…
Он посмотрел на меня немного удивленно.
— Найдем тебе место… не волнуйся… организуем что-нибудь здесь, в гараже, а может быть, даже у госпожи Армозо… у бабушки… — и снова рассмеялся, — а что, будешь спать у нее… отличная идея… она будет заботиться о тебе, а ты немного поможешь ей.
Адам
Назавтра Наим пришел со старым чемоданом, в зимнем пальто, которое было ему велико. Арабы смотрели издали, как он подошел ко мне. Я уже заметил, что их интересуют отношения, которые завязались между ним и мною, наша близость казалась им странной и подозрительной.
— Что ты сказал отцу?
— Сказал, что вы берете меня в свое распоряжение.
— Ну и что он сказал?
— Ничего… — он покраснел, — чтобы вы присматривали за мной, словно вы отец мне…
— И это все?
— Все.
Так вот с легкостью они отказываются от собственного сына.
— Хорошо. Сядь и подожди тут.
И весь день он сидел в сторонке в своем большом, не по росту пальто, рядом чемодан, безмолвно ждет, уже как бы отделен от других рабочих, следит за мной: куда бы я ни пошел, я чувствую на себе взгляд его черных глаз. Вдруг в моем распоряжении оказался этот мальчик. Словно я усыновил ребенка.
В полдень я решил поговорить с Хамидом.
— Я беру Наима, чтобы он помогал мне ночью буксировать машины. Он будет жить у одной старухи. Все будет в порядке, не беспокойся.
Но тот вовсе и не собирался беспокоиться, почти не поднял глаз. Продолжает что-то подкручивать в моторе, лежащем перед ним, не понимает, чего я хочу от него.
После работы я взял Наима к старухе. Слышу ее мелкие, шлепающие шажки.
— Кто там?
— Это я, Адам. Привел мальчика.
Она начала возиться с задвижками, открывает одну за другой. Сначала я не узнал ее. Стоит маленькая и прямая, в цветастом розовом платье, на носу очки, лицо оживленное. Неужели это та самая старуха, которая лишилась памяти и всего несколько недель тому назад валялась в больнице для хроников и сестра совала ей в рот ложку с кашей?
— Как поживаете, госпожа Армозо?
— Хорошо, хорошо… Когда мозги на месте, все хорошо, хотя работы невпроворот, все время мою, убираю… Не смотри на беспорядок…
Но квартира была убрана на славу, все чисто, кухня блестит, на окнах выглаженные занавески.
— Это называется беспорядок… Квартиру узнать невозможно… Так чисто…
Но она прерывает меня:
— Это чисто? Ничего подобного. Тебе надо было прийти ко мне сорок лет назад, тогда бы ты знал, что такое чистота. На полу можно было обедать.
Я подтолкнул Наима вперед.
— Вот, я привел вам Наима. Помните его? Он был со мной в ту ночь.
Она внимательно рассматривает его.
— Да… да… Это тот араб, который залез с улицы в окно… Киф халек, я валад?.. Алан ухдол факат мин эль-бааб… дир балак…[39]
Она говорит с ним по-арабски, а он весь покраснел, смотрит на нее настороженно.
— Он поживет здесь немного, будет помогать мне по ночам искать Габриэля.
— Входите, входите… Что это у него тут в чемодане? Посмотрим, не принес ли он с собой клопов, — прибавила она по-арабски.
Не успел он и слова сказать, а она уже наклонилась над чемоданом, открыла и стала исследовать содержимое. На сложенных аккуратно вещах лежали яйца, перцы, помидоры и баклажаны.
— Что это? Аху эль-атрах мин эль-билаз.[40] Он ужасно смутился и рассердился.
— Не знаю, кто положил… Может быть, мама…
Она начала вынимать овощи, рассматривает яйца на свет у окна.
