Так почему же все, о чем я могу думать, — это мертвый младенец, лежащий в кладбищенской земле, покинутый и холодный? Почему же я скорблю по ребенку, которого даже никогда не видела? Я чувствую себя так, словно продала Ловисе в рабство, а не нашла ей завидное место в хорошем доме. И почему я ничего не испытываю к болезненному маленькому принцу, обеспеченному теперь свежим молоком, благодаря которому он сможет набираться сил и наслаждаться благами, дарованными ему семьей? То, что я сделала сегодня, люди посчитают милосердием. Однако мне хочется лишь забраться как можно дальше от прикосновения солнечного света и дуновения ветра, спуститься в погреб и плакать в темноте, сырости и грязи.
ЛОНДОН, ИЮНЬ 2005 ГОДА
Она закрыла дневник и осторожно положила его рядом с лупой, внушительных размеров французско-английским словарем, бумагами с ее записями и упаковкой таблеток ибупрофена. Чтение продвигалось очень медленно и по-прежнему влекло за собой сильную головную боль всякий раз, когда Фрейя упорствовала и сидела за расшифровыванием тусклых письмен больше двух часов подряд. Однако она прикинула, что самостоятельно сумеет дойти до конца меньше чем за пять или шесть недель, которые понадобились бы для получения профессионального перевода.
Пролистав дневник, Фрейя подсчитала: осталось осилить семь записей. Поскольку аукцион был назначен на середину июля, а сама она уезжала из Лондона неделей раньше, ей необходимо было строго придерживаться заданного графика ежедневного чтения. Предстоящее путешествие в Копенгаген могло затруднить выполнение поставленной задачи, как и сегодняшняя поездка в библиотеку Садов Кью,[45] где она посетила отдел, посвященный орхидеям. Все осложнялось еще и тем, что длина дневниковых записей очень варьировалась. Иногда Северина писала всего один абзац, а иной раз растягивала запись на многие страницы. Та, которую Фрейя закончила читать только что, была очень длинной и эмоциональной. Глубокое погружение в переживания жены художника вывело девушку из равновесия. Она не могла не поместить прочитанное в контекст той информации, которая открылась ей сегодня и касалась новой связи между детством Северины и поздними картинами Рииса.
Моргая и заправляя обеими руками волосы за уши, Фрейя встала и огляделась. В эти дни кабинет представлял собой самую обычную комнату: голые стены, большой пустой стол в центре. Даже плотные шторы были раздвинуты, впуская внутрь летнее солнце, в свете которого персидский ковер выглядел уже не таким ярким, как при искусственном освещении. С уходом Питера на рабочем столе у окна стало меньше вещей. Отделенный от других материалов и неосвещенный прямыми солнечными лучами, томик дневника выглядел каким-то неприметным и потрепанным.
Что касается Софии и Питера, в их жизнь книжица уже внесла свой вклад. Подлинность картин установлена; подготовка к выставке и продаже в разгаре. Все решено и улажено. Но оставалась еще Фрейя, которой даже не удалось пока дочитать дневник до конца и которая пыталась решить, стоит ли поднимать целый ряд новых вопросов, не зная, к чему это может привести.
Ее последние записи — из сегодняшнего разговора со специалистом по орхидеям — касались датского естествоиспытателя и исследователя по имени Андерс Сандо Эрстед.[46] Этот человек, профессор ботаники в Копенгагенском университете с тысяча восемьсот пятьдесят первого по тысяча восемьсот шестьдесят второй год, подарил свое имя новому виду орхидеи, открытому в туманных лесах Коста-Рики. Согласно заметкам Фрейи, это растение, Epidendrum oerstedii, характеризуется длинными, толстыми блестящими листьями, стеблями, переходящими в псевдобульбы (кто знает, что еще за «псевдобульбы» такие, но для ботаников это, похоже, важно), коротким соцветием и одновременным распусканием нескольких белых цветков диаметром около восьми сантиметров каждый, с почковидными боковыми лепестками и нитевидной или копьевидной губой. Судя по тому, в какие годы Эрстед занимал должность профессора в Копенгагенском университете, он вполне мог быть преподавателем ботаники у дяди Мелькиора. К тому же, как указано в дневнике, это была орхидея того самого вида, что и ботанический образец, который дядя Мелькиор велел Северине и ее брату нарисовать, устраивая между ними соревнование. Но важнее всего то — собственно, ради прояснения этого факта Фрейя и отправилась в библиотеку, — что Epidendrum oerstedii, судя по всему, был тем самым видом орхидеи, который стал появляться на поздних картинах Виктора Рииса, после того как Северина прекратила позировать для него.
— Уже вернулась из садов? Правда, там восхитительно в это время года?
Испуганная голосом Софии, Фрейя еле сдержалась, чтобы не броситься воровато собирать свои бумаги, совсем как Питер в начале лета. Хозяйка дома оставалась в коридоре. Казалось, ей не хочется заходить в кабинет, лишившийся своих картин. Ее голос звучал громче обычного и выдавал намерение что-то поведать.
— Пойдем поговорим. Твоя мать звонила, когда тебя не было.
Когда они поднимались по лестнице, София начала рассказывать Фрейе о том, что ей стало известно из телефонного разговора. По воспоминаниям Маргарет, дневник пришел в Бухарест где-то в конце весны тысяча девятьсот восемьдесят пятого года.
— Той осенью ты должна была пойти в школу, — объясняла София, пока они усаживались в гостиной. — Для твоей матери, по ее словам, получение дневника оказалось как нельзя более кстати, поскольку в течение нескольких недель мое внимание было отвлечено на чтение и разгадывание того, что может означать эта прибывшая по почте без каких-либо объяснений посылка. Это дало Маргарет дополнительное время свыкнуться с новой для нее идеей отдать тебя в школу. Ты была маменькиной дочкой, и твоя мать очень сомневалась в том, что ее малышка готова идти учиться.
София протянула руку, чтобы погладить Фрейю по колену, и заключила:
— Надеюсь, эта информация что-то тебе дает.
— Да, это вписывается в общую картину.
Сама же Фрейя надеялась на то, что для Софии такого ответа окажется достаточно. Больше о времени появления дневника в Румынии сказать ей было особо нечего, по крайней мере пока она не получила кое-какие дополнительные сведения от своего отца. К облегчению Фрейи, София вернулась к телефонному разговору с Маргарет.
— О, и твоя мама так обрадовалась, узнав о твоей поездке в Копенгаген, — сообщила она. — В процессе разговора мы поняли, что ты не только сможешь увидеть все эти чудесные музеи, но еще и будешь там в праздник летнего солнцестояния, канун Дня святого Ханса. Маргарет сама мечтает когда-нибудь вернуться в Данию (да, она никогда там не была, но ты ведь знаешь, это родина ее предков) и поехать на праздник солнцестояния. Костер на берегу, песни… И она часто слышала от бабушки с дедушкой о том, что целебные свойства трав достигают пика своей силы именно в этот день, двадцать третьего июня. На закате люди их собирают и затем используют весь год.
