руками лицо и смеюсь. Смеюсь так, что по щекам текут слезы освобождения.
«После дождя будет радуга… После дождя…».
46. Леон
Три дня спустя
Я стою перед дверью палаты и не решаюсь войти. Не то, что бы я боюсь, но опасаюсь… праведного гнева Агаты.
А то, что она обижена на меня, я знаю точно, потому что эти три дня она общалась со мной односложно и холодно. Но я радовался и этому, получая пусть и скупые, но все-таки ответы.
Мы общались исключительно в мессенджере.
Уверен, мы оба осознанно выбрали такой способ общения, чтобы дать друг другу времени. Наши беседы не касались ничего личного, только мои вопросы о самочувствии и ее список вещей, которые требовались Агате в больнице.
Я единственный, кто не видел ее после операции. С утра мою девочку уже успели навестить Сашка с Максом и родители Агаты, которые прилетели вчера. Теща обещала нас откормить, ругая за то, что, по ее мнению, оба выглядим как жертвы Бухенвальда. Тесть, будучи врачом-хирургом, обещал ускорить процесс реабилитации любимой беременной дочери.
Ладно, ну че я в самом деле?! Ну получу по морде, так ведь заслужил же.
И я благополучно позаботился об этом, купив нежные пионы вместо роз.
Резко выдыхаю, перекладываю цветы в руку с подарочным пакетом, берусь за ручку двери и захожу.
Агата сидит, прислонившись к спинке высокой кровати, и ее внимание занято просмотром фильма на макбуке. Сбоку установлен дренаж, и мне становится невыносимо больно от понимания того, что моей девочке пришлось пережить, и что приходится терпеть сейчас.
Моя сильная Богиня!
Рядом на тумбочке стоит пиала с неаппетитно выглядящей жижей, похожей на детское питание.
С сегодняшнего дня Агату перевели на перетертую полужидкую пищу и она, спасибо, Боже, её ест. Маленькими порциями, но ест!
Знаю, что впереди нас ждет долгий процесс восстановления, наполненный многочисленными ограничениями, жесткими диетами и щадящим режимом.
Но мы справимся! Впереди целая жизнь! А вернее целых две!
В палате полумрак, потому что после обеда сюда просится ослепительное солнце, которое вот уже три дня радует своим присутствием!
Изобилие цветов наполняют комнату живыми ароматами, вытесняя запахи больницы.
— Долго будешь так стоять? — голос жены как мед.
И давно она меня заметила?
Прикрываю за собой дверь и прохожу внутрь, укладывая пакет и цветы в кресло.
— Привет, — мечусь глазами по палате, выискивая место подальше. Вдруг придется уворачиваться.
Кивает вместо ответа.
Упрямо следит за мной, а я рассматриваю ее.
Три дня не видел, а, кажется, целую вечность.
Она всё еще неприлично худая, но в глазах появился свет, а губки вернули свою нежно-розовую окраску.
Хочу поцеловать их.
На щечках заиграл легкий румянец.
Хочу провести кончиками пальцев по ним.
Чистые, отросшие светлые пряди волос собраны в высокий хвост.
Хочу распустить их и сжать в руке, открывая тонкую шейку и лизнуть.
Полная налитая грудь мерно вздымается с каждым ее вдохом.
Хочу обхватить ее ладонями и ласкать.
Агата, краснея, ухмыляется и отводит глаза, словно прочитав то, о чем я сейчас думаю.
Краснеет моя Богиня!
Я тоже стесняюсь, словно у нас всё впервые!
И чувства снова те же, как тогда, там в библиотеке.
Я вновь влюбляюсь в свою Богиню.
И как же мне это нравится!
Мне бы только заслужить ее доверие и прощение.
Я попробую:
— Я знаю, что…
— У меня было достаточно времени, чтобы подумать, — перебивает Агата.
Я несказанно удивлен. Подбираюсь, напрягая свое тело, потому что если у Агаты было достаточно времени, то надумать она могла всё, что угодно.
— Мы виноваты оба, — да ладно? Не верю своим ушам, — поэтому я решила, что обижаться долго не буду.
Господи, спасибо тебе, Господи!
— Но это не значит, что ты так легко отделаешься.
Ну еще бы!
Киваю и еле сдерживаюсь, потому что смотрю на Агату, которая всеми силами пытается обуздать рвущуюся наружу улыбку.
Она расслаблена и спокойна, и я решаюсь пересесть к ней на кровать, соблюдая дистанцию.
Позволяет.
— У меня есть условия.
Снова киваю. Я согласен на всё, чтобы вернуть ее расположение и искупить вину.
Агата убирает макбук, устраивается поудобнее, а я мысленно зацеловал ее уже всю и везде.
— Я хочу белковые трубочки, — задумывается, — каждый день.
— Легко! — утвердительно киваю. Пф-ф, раз плюнуть! Я готов выкупить эксклюзивное право на их изготовление!
— Ты будешь есть мою яичницу и всё, что я приготовлю, — снова деланно задумывается, — есть и восхищаться! — еде сдерживается, чтобы не засмеяться.
Да мне самому приходиться прилагать невероятные усилия, чтобы не растянуться в довольной лыбе.
— С удовольствием!
Вообще легко! Упаковка Гастала мне в помощь! А если серьезно, тот куриный суп и еврейский пирог до сих пор фонят приятным послевкусием.
— Ты уволишь Алину, — ее лицо мрачнеет, а в меня летят все ее мысленные ядовитые стрелы.
— Уже.
Это было не сложно. Без истерик, выяснений отношений и взаимных оскорблений.
Я щедро выписал Алине «отступные», потому что, как ни крути, она ни в чем ни разу меня не подвела профессионально, выполняя каждое поручение с предельной ответственностью. Да, в личном она перегнула, посягнув на частную территорию. Но унижать, и тем более, мстить я не буду. Я мужчина, а она женщина, которая тоже хочет личного счастья, пусть и неправильным путем. Алина ошиблась, да и я был не прав, что дал ей повод ошибиться.
Повторюсь, Алина не дура, она прекрасно всё поняла, извиняясь за выходки, которые, к счастью, ни привели к плачевному исходу. Возможно, я бы так не рассуждал и не бездействовал, если бы Алинина инициатива нанесла вред моим детям и супруге.
