– Нгоро-Нгоро убить нельзя, – горестно оборвал меня старик.
– Он твёрдый и он человек?
– Он как человек, но он не человек. Он – Нгоро-Нгоро.
– Я убью его.
Тогда старик наклонился ко мне и свистящим шёпотом заклекотал:
– Нгоро-Нгоро убить нельзя, потому, что он сразу влезает в того, кто его убил. Поэтому живёт всегда. Дед моего деда был вождь, тогда к Иуга-э-Дугу приходил Нгоро-Нгоро. Вождь брал копьё иилиту, которым бросают в рыбу на маленькой воде, и бросал его в хижину, потому, что учил моего деда, как это нужно делать. Иилиту проткнуло хижину и засунулось внутрь, а там сидел Нгоро-Нгоро, и вождь убил Нгоро-Нгоро, и тогда сам стал Нгоро-Нгоро. И пришло время, он сам усыпил ночью человека и выпил его кровь. Тогда он принёс к пальме камней, и влез очень высоко, и прыгнул оттуда на камни. Он сломал кости и выронил глаз, и стал холодный. Но через два дня зашевелился и встал, потому, что всё равно Нгоро-Нгоро влез в того, кто его убил, и заставил быть . Так случалось всегда.
Который день я трясся и истекал потом, и сил у меня было мало. Но я повторил, что убью его, и знал, что это будет так.
– Отведи меня к этому Нгоро-Нгоро, – сказал я старику.
Он отрицательно мотнул головой.
– Я – белый человек, – сказал я ему как можно внушительнее.– В белого человека Нгоро-Нгоро влезть не сможет.
Старик насупливал брови, молчал. Тогда я выложил последний аргумент:
– У меня есть железный круг, который блестит, как солнце, и кричит, когда его ударишь. Ещё есть другой, в котором я держу воду. Я очень большой белый человек. Нгоро-Нгоро очень побоится влезть в меня. Он умрёт вместе с последним Нгоро-Нгоро.
Старик долго сопел, и молчал, и сверкал на меня глазами. Потом сделал мне знак подождать и с трудом выполз наружу.
Сколько времени я просидел с закрытыми глазами, в поту, прижимаясь спиной к ледяной стене хижины, – я не помню. За стеной шуршали, шептали, там что-то происходило.
Пришёл старик.
– Большой белый человек будет ждать до вечера,– зашептал он мне на ухо. – Тогда мы привезём с другого острова Старую Силу и дадим ему, и потом приведём Нгоро-Нгоро, и большой белый человек убьёт Нгоро-Нгоро.
“Вечер”, – понял я, когда меня снова тронули за мокрое плечо. Старик и ещё кто-то стояли возле меня в хижине. Было важное и тяжёлое молчание. Мне протянули длинный узкий предмет. Я принял его в ладонь, взглянул. Плоский, обоюдоострый деревянный меч. Очень твёрдый. Старые темноватые пятна. Разве можно убить деревянным мечом?..
– Ведут Нгоро-Нгоро, – прошелестел быстрый шёпот в хижине.
Я встал и выпрямился. Прижался правым плечом к стене. Вход оставался у меня за спиной, у меня не было сил развернуться. Вдруг там, на входе, произошло шевеление. Идут люди. Я стоял к ним спиной, и они вязко огибали меня, молча теснились слева, и вот вытолкнули передо мной взрослого, худого человека, обнажённого по пояс. Он с силой упал передо мной на колени, мотнулись его длинные, спутанные, чёрные волосы. “Только надо быстро, Клаус, только надо быстро”, – сквозь внезапную тошноту подумал я, и ударил вниз, в основание шеи, и с ужасом, и с омерзением ещё до удара увидел то , отчего пронеслось во мне: “да, он не человек!”
Сильно хрустнули позвонки, но существо не двинулось. Я снова взмахнул деревянным мечом и снова ударил, и в полутемноте увидел проступившую в шее красную полосу, и в третий раз ударил, точно в эту полосу, и голова отскочила.
Вдруг что-то стало происходить. Пала вязкая невидимая вата какого-то неизъяснимого оцепенения, и всё замедлилось, и потянуло в сон, в сон… Горячо вспухло за ушами, захотелось лечь и не двигаться. Краем глаза я увидел, как слева медленно ложатся на пол люди. С усилием, просто пробороздив взглядом воздух, я опустил глаза вниз и тут снова увидел то . Руки у существа заканчивались не человеческими кистями, а узкой костью, из которой росли длинные крючковатые пальцы с загнутыми острыми когтями. И видимая мне его рука медленно, но упрямо ко мне двигалась. Меч мой был опущен остриём вниз, и я налёг всем весом на меч, который вдавился деревянным остриём в самый центр кости с пальцами. И всё равно, под этим весом, царапая и скрипя кончиком прошедшего насквозь меча по утоптанному до каменной твёрдости полу, рука с когтями тянулась ко мне! И, едва не коснувшись ноги, замерла.
Крикнула невидимая птица. Исчез морок.
Я выпустил меч, вышел из хижины. Со всех сторон смотрели на меня глаза, с неверием и страхом, с тоской и отчаянием.
“Я жизнь отдам за эти несчастные глаза!” – пронёсся во мне порыв. Зашуршал позади и встал возле меня старик, и заговорил что-то, но я не мог слушать.
Я разобрал стену своей хижины и сделал гроб, и мы с Кларком положили в него Гвендолин, и закопали в песок – до прибытия корабля. И Кларк не мог больше говорить. Онемел навсегда.
Всё шло по-прежнему, но первый месяц каждый день все островитяне старались оказаться рядом со мной, чтобы тревожно, украдкой, взглянуть на мои пальцы. Я не совсем понимал, в чём тут дело, но интуитивно почувствовал, что должен сделать. Однажды я пришёл к ним, притихшим и замершим, поднял вверх на всеобщее обозрение руки и произнёс:
– Вот большой белый человек. Нгоро-Нгоро не влез в него. Нгоро-Нгоро умер.
Тут же несколько человек вскочили в пирогу и понеслись с этой вестью к соседнему острову.
Вот так, джентльмены. Представляю, о чём вы сейчас думаете. Признаться, я и сам склонен рассматривать происшедшее как плод аберрации [64] моего воображения, сокрушённого смертью Гвендолин и болезнью. Но только как быть с возникшей вдруг у меня способностью видеть в полной темноте, кошмарной моей особенностью, и, уж поверьте, не единственной? Как быть… Как быть…
СОГЛАСИЕ КЛАУСА
Поздней ночью я и Клаус сидели в моей маленькой, личной каюте, которую я сам, кстати, увидел впервые. Стол был загромождён растительной пищей. Салаты из водорослей, просто свежие травы, грибы, орехи, сок, фрукты. Я ел и пил только то, чем угощал гостя. Сбоку был приставлен ещё небольшой круглый столик, на котором лежали подзорная труба, Крыса, увеличительное стекло, сплющенная пуля, жемчужины. Теперь я кропотливо плёл паутинку рассказа, а Клаус внимательно слушал. Особенно внимательно после того, как я потряс его воспоминанием об Одноглазом – странном грузчике из Бристоля, который во время одного из своих снов как будто поменял сердце и душу и, помимо прочих своих превращений, перестал питаться мясом и рыбой.
Под утро моё повествование, наконец, сплелось в заключительную фразу:
– Вот, наверное, и вся история про неведомый остров Локк, таинственный и чудесный. Уговорите ваших туземцев переехать туда, пусть даже на короткое время. Остров приобретёт население, оно, в свою очередь – настоящий лес, привычную работу и возможность забыть ужас Иуга-э-Дугу. Если вы, мистер Клаус, поселитесь на Локке, то каждый из нас, и вы, и я, сохранит собеседника, а ваша жизнь к тому же приобретёт смысл и ценность.
