Самым последним из малой залы храма вышел Вален Рутао, единственный допущенный туда человек незнатного происхождения. Впрочем, для мага, как сказал Магистр Слова, с которым посоветовались по этому вопросу, происхождение не имеет никакого значения, как и для священнослужителя. Рутао очень внимательно выслушал краткую речь Рено и задумался. В словах Высшего Магистра звучала глубокая уверенность, которая не могла зиждиться только на одной вере. Либо же следует признать первосвященника фанатиком, а фанатики не бывают мудрыми.
Нет, Рено не фанатик. Если же его уверенность и в самом деле только на вере и зиждется, подумал маг, то, должно быть, в самой вере что-то есть. А возможно, у первосвященника есть какой-то свой план, который кажется ему достаточно надежным. Рено не выглядел простодушным. Впервые за все время в сердце Валена закралось сомнение, насколько осуществим его план и удастся ли обмануть главу Серебряного Храма. А если нет, то что можно предпринять? Что бы такого хитрого придумать?
На собранном впопыхах совете знати, где присутствовала от силы половина обычного числа графов и баронов, порешили быть как можно более внимательными и придирчивыми к претенденту, которого выдвинет первосвященник. Трудность состояла в том, что авторитет Храма был все-таки велик, и глубоко уверенный вид Высшего Магистра в какой-то степени поколебал уверенность самых набожных. Голоса в глубине их души спрашивали, а надлежит ли идти против воли Бога и его главного слуги на этой земле, ежели ему благоугодно будет таковую изречь. Но сошлись на том, что Рено де Навага придется подтвердить свой выбор чем-то более весомым, нежели простые слова. С этим согласились даже те, кто почитал первосвященника голосом Серебряного Бога — разве Господу сложно явить свою волю в доступной для понимания простых людей форме? С этим согласились и те, кто мало верил в то, что божеству есть дело до земных забот, если он вообще существует где-то там, в заоблачных высях. Раз так, то неоткуда будет взяться тому знамению, которое потребует совет. И тогда судьба трона окажется в руках знати, а не Храма.
А Рено, поднявшись к себе, переоделся в простенькую хламиду, в которой ходил почти всегда, и замер над большим фолиантом, отделанным бронзой по черной коже переплета. Серебряным на нем был только маленький рельефный цветок лотоса. Это был самый старый из существующих списков Книги Серебряного Древа, где первые четырнадцать страниц были написаны рукой самого Бернгара Солемского, шестого апологета. Книга эта была спасена первосвященником из Белого Лотоса и теперь всегда лежала в его личных покоях в пределах храма. За его пределы ее не выносили ни разу за сорок лет и более чем тридцать лет не перемещали с места на место. Переплет был потертый, с неразличимыми пятнами на коже, но тем не менее держался прекрасно, любой сказал бы, что дело здесь в магии. Так мог сказать и сам Рено, только добавив, что магия эта особенная. Он имел в виду естественную магию, дитя Бога, которую нельзя было отнести ни к науке, ни к искусству, а только к дару, даваемому от рождения.
Высший Магистр положил ладони на переплет и осторожно открыл книгу. Страницы были толстые, из пергамента старинной, тщательной обработки, но грубоватой выделки, покрытые ровными строчками черных мелких букв. Тоже свидетельство древности, потому что уже четыреста лет, как в Империи была принята так называемая книжная скоропись, которая требовала от каллиграфа меньших усилий и меньшего времени, затраченного на работу. Правда, и большего усердия, потому что в противном случае скоропись получалась неразборчивой. Но на то и существовали каллиграфы, чтоб радовать своих читателей красотой и разборчивостью шрифта.
Первые четырнадцать страниц книги были исписаны неровно, непрофессионально, но каждая черта дышала непосредственностью и страстью человека, увлеченного верой, последующие же были заполнены явно рукой профессионального писца. Они мало занимали первосвященника. Он уже не первое столетие знал всю книгу наизусть, мог точнейшим образом процитировать любую главу, любую строку, даже если назвать ее не по смыслу, а по номеру. Но вид этих строк, написанных собственноручно тем, кто видел и говорил с Серебряным Богом, глубоко трогали сердце Высшего Магистра. Он положил обе руки на первую страницу, а на руки — голову, и замер. Можно было подумать, что он молится, но это было не так. Первосвященник просто отдыхал. Он даже не думал ни о чем, просто сидел в предельно расслабленной позе, а перед плотно сомкнутыми веками его плыли клубы мутного света.
Потом он вздохнул, оттолкнулся ладонями и сел прямо. Еще несколько мгновений смотрел на книгу, после чего закрыл ее, встал и приказал подавать обед.
Он ел и думал о той книге, которая осталась в Белом Лотосе, Книге Закона, к созданию которой приложили руку все девять апологетов Серебряного Храма. Он не мог себе простить, что тогда положился на тогдашнего Магистра Слова, жившего при дворе, не предпринял все возможное, чтобы вывезти и ее. Конечно, если говорить откровенно, он и не мог ничего сделать тогда, не успевал, но теперь, глядя в прошлое, казалось, что мог. Но не сделал. Это грызло его. Потому что, будь Книга Закона у него в руках, никакой совет знати не смог бы противостоять ему. Рено не был простодушным и прекрасно понимал, что ему попытаются помешать продиктовать божью волю, как это и надлежит. И страшно подумать, что будет, если на благословенный трон Империи взойдет Династия, не благословленная Серебряным Богом. Как бы в этом случае Пустоши не заняли и оставшиеся земли, пока еще чистые и свободные. Как бы не пал на землю огненный град. Он не может этого допустить.
Рено встал из-за стола и отправился прогуляться по галереям, которые были настолько искусно сделаны, что, казалось, парили над внутренним двориком храма, где росли фруктовые деревья, цветочные кусты и был разбит роскошный розарий. На зиму вокруг него возводился павильон, ставились две печи, и в самую лютую стужу (которая, впрочем, в этих краях никогда не бывала настолько суровой, чтоб хотя бы кусты померзли в открытом грунте) священнослужители могли класть на алтари свежие цветы. Садик был приятным местом; когда к первосвященнику приезжал император или кто-нибудь из светлейших, чтоб побеседовать о жизни, то под грушей ставили столик и два кресла, и хозяин с гостем могли наслаждаться приватной беседой. Если же посещение имело место зимой, то столик и кресла ставили в павильоне, возле черно-багряных роз, которые Высший Магистр особенно любил.
Подступал вечер, и осенняя прохлада потревожила задумавшегося Рено. С некоторых пор он стал особенно чувствителен к прохладе, должно быть, годы напоминали ему, что он уже не мальчик. Первосвященник поежился, поплотнее закутался в свою хламиду. Подошедший служка сообщил, что ужин готов, и Высший Магистр с удивлением понял, что простоял на ветру несколько часов. Понял, но не вспомнил даже, о чем думал все это время. И думал ли вообще.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
