Если верить Теляковскому, требование подписки было чистой формальностью. Между тем дело обстояло вовсе не так. Требование подписки о непринадлежности к революционным партиям придумал не сам Бооль. Он лишь выполнил распоряжение директора императорских театров Теляковского. Теляковский выполнял распоряжение министерства двора. В то время от всех чиновников принимали такую подписку. А актеры казенной сцены приравнивались к чиновникам.
Если фон Бооль самовольничал, то чем объяснить то, что через несколько дней после отказа дать подписку в Москве Шаляпин, по приезде в Петербург, чтобы петь там спектакли, дал эту же самую подписку уже дирекции императорских театров?
В № 1 журнала «Театр и искусство» за 1907 год читаем:
«Ф. И. Шаляпин, в числе других артистов императорских театров, дал свою подписку под циркуляром, запрещающим участвовать в противоправительственных партиях. Шаляпин приписал, что он, вообще, никогда ни в каких партиях не участвовал».
Приписка сделана, очевидно, для того чтобы можно было поставить крест на истории киевского концерта и отказа выступать в «Жизни за царя».
Нужно еще раз подчеркнуть, что подписка, которую, наравне с другими артистами императорских театров, взяли и с Шаляпина, была вовсе не пустяком. Дело в том, что на артистов казенной сцены было распространено положение совета министров от 11 января 1906 года «Об участии служащих в партиях и союзах», касавшееся чиновников или вольнонаемных лиц, служащих в государственных учреждениях.
В этом положении говорилось:
«Хотя принадлежность к той или иной партии есть дело личного убеждения каждого, но участие в партиях, стремящихся к ниспровержению существующего государственного строя, недопустимо […]. Должностным лицам, как состоящим на государственной службе, так и вольнонаемным, воспрещается всякое участие в политических партиях, обществах и союзах, не только явно революционных, но и таких, которые, хотя и не причисляют себя открыто к революционным, тем не менее в программах своих, в воззваниях своих вожаков (как, например, „Выборгское воззвание“) и в других проявлениях своей деятельности обнаруживают стремление к борьбе с правительством или призывают к таковой борьбе население».
Согласно цитируемому положению, государственные служащие, входящие в партии от самых левых до кадетов (поскольку кадеты подписали так называемое «Выборгское воззвание» после разгона Первой государственной думы), подлежали увольнению со службы.
Подписка подпиской, но остается открытым вопрос, знал ли Шаляпин, куда уходят деньги, собранные на киевском концерте или, раньше, в «Метрополе» и на других такого рода выступлениях этих лет? В воспоминаниях, писанных в 1916 году, а также эмигрантских, вышедших из печати в Париже в 1932 году, Шаляпин дает понять, что никакими партийными делами никогда не интересовался и, несмотря на присущую ему демократичность, в них не вникал.
Нет ничего удивительного в том, что в эмиграции Шаляпин настойчиво проводит мысль, что он артист, художник, а не политик, что в его прошлом нет связи с революционными организациями. Книга писалась в пору, когда отрицательное отношение к тому, что происходит на родине, было особенно острым.
Нет ничего удивительного и в том, что в 1916 году, когда он писал свои воспоминания с Горьким, снова появился тот же акцент. Надо помнить, что в то время Шаляпин продолжал оставаться артистом императорских театров и носил высокое звание «солиста его величества». По всем соображениям не должно было рассказывать тысячам читателей, были ли действительно у него в годы первой революции связи с нелегальными организациями. К тому же, надо полагать, в 1916 году Шаляпин иными глазами глядел на свое недавнее прошлое. Все это понятно, но не отвечает на вопрос.
В данной связи вспомним эпиграф к настоящей главе. Это письмецо Горького, относящееся к октябрю 1905 года и приглашающее Шаляпина посетить писателя и познакомиться с членами кавказской боевой дружины, охранявшими Горького в тревожные дни, когда можно было опасаться любой акции черной сотни.
Шаляпин пришел в тот вечер к Горькому, познакомился с «боевиками», охранявшими писателя, с большевиками из Закавказья. Шаляпин провел в их обществе несколько приятных часов, пел с ними. Он прекрасно знал, что это за люди.
Спустя некоторое время состоялся тот самый концерт в Большом театре, где артист пел со всеми присутствующими в зале «Дубинушку». Инициаторами требования спеть «Дубинушку» были, как показал в уже цитированной книге Сим. Дрейден, эти самые товарищи из Закавказья. Об этом сохранились воспоминания руководителя боевой группы Васо Арабидзе.
По всей вероятности, устроил им места на концерт в Большой театр сам Шаляпин. Он долго держал в памяти вечер с «боевиками». Он даже впоследствии утверждал в «Маске и душе», что сам Ленин был в тот вечер в гостях у Горького и что об этом Владимир Ильич напомнил артисту уже в советские годы. Память обманула Шаляпина, но примечательно то, что о вечере в обществе «боевиков» он вспоминал и спустя более чем четверть века.
Неужели, проведя вечер в их обществе, он не знал, кто настоятельно требовал в Большом театре исполнения «Дубинушки»? Конечно, все это он знал, равно как и то, что означает его концертное выступление в реальном училище Фидлера в 1905 году и сбор денег после него. Ведь в этом помещении находился один из революционных штабов Москвы!
Волна революционного движения подхватила и его. И это далеко не единственный случай. На память приходят концерт, устроенный композитором Римским-Корсаковым в Петербурге в помощь бастующим рабочим, исполнение в помещении театра Комиссаржевской оперы Н. Римского-Корсакова «Кащей Бессмертный» (воспринимавшейся как бунтарская и антицаристская), частые выступления артиста Александрийского театра Н. Ходотова в то же время с революционным репертуаром.
Да, такое было время, и Шаляпин отдал ему дань. Художественная интеллигенция в ту пору явственно расслоилась. Далеко не все проявляли себя так, как Шаляпин и другие, как руководители Московского Художественного театра, поставившие свои подписи под рядом общественно значимых документов той поры, как актеры ряда частных антреприз столицы. Были настроения противоположные, в частности у большинства артистов казенной сцены и театра Суворина. Были настроения непреходящей общественной инертности: мы — артисты, наше дело играть на сцене…
Имя Шаляпина было настолько на виду в то время, что каждое его выступление приковывало к себе внимание, становилось широко известным, подвергалось пристрастному, подчас ожесточенному обсуждению. Ни в чей адрес не возникало таких ожесточенных нападок реакционной и бульварной прессы. Таков был его удел. Каждый его шаг освещался на страницах газет и журналов. Все подносилось как «сенсация». И всегда напоминалось, что он — друг Горького!
Следует при этом иметь в виду, что в те годы Шаляпин был одним из немногих артистов оперных казенных театров, которые в какой-то степени примкнули к широкому движению за переустройство норм государственной жизни в России. В труппе Большого и Мариинского театров, у администрации казенной сцены он наталкивался на безразличное или чаще враждебное отношение к его деятельности, к его «Дубинушке», ставшей как бы символом связи певца с общенародным движением.
Он чувствовал себя одиноким. Если уже раньше можно было заметить, что он дружески никак не связан с оперными артистами, с которыми ему доводилось работать, то сейчас это чувство отгороженности еще более обострилось. Его неслыханные, по сравнению с окладами других, даже известных артистов, гонорары восстанавливали артистическую массу против него. Он это чувствовал, хотя, видимо, не понимал, что своим отношением к товарищам по сцене он еще больше вооружает их против себя. Он платил им враждебной самоизолированностью человека, находящегося на положении особом, исключительном.
Характерная мелочь. Кончая в ноябре 1906 года свои спектакли в Москве и уезжая в Петербург, Шаляпин оставил на стене московской сценической уборной стихи, сочиненные им. Я привожу их не для того, чтобы показать, что Шаляпин пробовал себя и в поэзии (а это было так!), но лишь для того, чтобы показать отношение артиста к той среде, в которой он работал.
Прощай, уборная моя,Прощай, тебя покину я.Пройдут года — все будет так,Софа все та же, те ж рожки,Те ж режиссеры чудаки.Все та же зависть, сплетни, ложьИ скудоумие все то ж,Певцов бездарных дикий войИ заслуженных старцев строй.Портной Андрюшка, страж СеменИ тенора иных племен;Оркестр блестящий, стройный хор,Для роль не знающих — суфлер,Чиновников в мундирах рядИ грязных лестниц дым и смрад —Все это покидаю я,Прощай, уборная моя!..
Певец знал, что стихи прочтут артисты Большого театра!
