15. ПОЛТОРЫ МИНУТЫ ХОДЬБЫ
По дороге в «Указующий перст», где в семь утра должна была произойти встреча с Честером, Гард принял все необходимые меры, чтобы избавиться от «хвостов». В это утро ему пришлось невольно возвращаться мысленно к тому странному и не совсем обычному положению, в котором он оказался. Опытный сыщик, инспектор, а затем и комиссар уголовной полиции, он всю свою жизнь занимался тем, что кого-то разыскивал, выслеживал, преследовал. А теперь впервые сам очутился в роли преследуемого: ведь очень могло быть, что тем, кто ведет охоту за Миллером и следит за Дороном, все же удалось засечь Гарда во время встречи с генералом. В таком случае за ним наверняка установлено наблюдение. Было бы совсем некстати привести за собой в «Указующий перст» «хвост».
Чертовски неприятное ощущение. Кажется, что кто-то все время смотрит тебе в спину…
Ярко светило утреннее солнце. Его косые лучи играли на стеклах домов и в лужах, оставшихся от вчерашнего дождя. Небо сияло безукоризненным бледно-голубым цветом. Но почему-то все это безмятежное великолепие начинающегося летнего дня наполняло комиссара ощущением неясной тревоги.
Гард усмехнулся: оказывается, многое в мире зависит от точки зрения, от того, какое место ты в данный момент в нем занимаешь.
У самого входа в кабачок он еще раз задержался и, пользуясь витриной как зеркалом, снова придирчиво обозрел улицу. И лишь убедившись, что никто за ним не следит, быстро скользнул вниз по лестнице.
Честер уже был «на посту» – в дальнем конце погребка за «своим» столиком, который теперь, после воскресного визита президента, мог когда-нибудь сделаться историческим. Перед Фредом стояли три большие пустые кружки.
– Гард, – сказал он, – совершенно не представляю, как ты собираешься искать Миллера. По-моему, найти человека в такой стране, как наша, ничуть не легче, чем попасть в космическую ракету из духового ружья.
– Ну а если эта ракета еще стоит на старте?
– Что ты имеешь в виду?
– Миллер в городе. По крайней мере, еще вчера вечером он был здесь.
– Откуда ты знаешь? – удивился Честер.
– Ты сам мне сказал.
– Я?!
– Тебе же звонил Таратура. А Таратура не может находиться далеко от Миллера. Профессор сейчас больше чем когда бы то ни было нуждается в охране.
Честер хлопнул себя по коленке:
– Черт возьми, знаешь, когда я разговаривал с Таратурой, мне послышался в трубке чей-то голос. Теперь мне кажется, что это был голос Миллера.
– Это очень важно, – сказал Гард.
– Впрочем… – Честер наморщил лоб и отодвинул от себя кружку с пивом. – Таратура не мог звонить из другого города?
– Ты спрашиваешь меня? – сказал Гард.
– Я с большим удовольствием спросил бы это у самого Таратуры.
– Что он говорил?
– Оживился, когда узнал, что я сижу с президентом. Какой я идиот! – вдруг воскликнул Честер.
Гард вопросительно посмотрел на него:
– Лично я в этом никогда не сомневался.
– Таратура сказал, что хотел бы взглянуть на президента собственными глазами, – продолжал Честер, не обратив внимания на реплику Гарда.
– Так, так, – напрягся Гард, – и что дальше?
– Дальше ничего не было, – пожал плечами Честер. – Он не пришел.
– Или ты его не дождался?
– Сколько можно было ждать? Я прождал лишних полчаса, а он просил всего полторы минуты…
– Что?! – Гард насторожился. – Повтори, что ты сказал, и в деталях вспомни свой разговор с Таратурой!
– Подожди, не нажимай на меня так сильно… Ну да, он сказал, что находится где-то неподалеку, что от него до «Перста» полторы минуты ходьбы.
– Нет, Честер, ты не идиот, – сказал Гард. – Ты король идиотов!
Полторы минуты… Гард быстро прикинул: за час человек быстрым шагом проходит что-то около шести километров. Днем в городе это, пожалуй, максимум возможной скорости. Сто метров в минуту. За полторы минуты – сто пятьдесят. В крайнем случае – двести. Бежать Таратура, конечно, не собирался, это привлекло бы к нему внимание. Значит, круг с радиусом около двухсот метров с «Перстом» посередине. Это уже кое-что! Впрочем, даже не круг, а что-то вроде овала. Ведь «Указующий перст» расположен на склоне. С восточной стороны город подступает к нему из низины, оттуда добираться до кабачка дольше. Зато с запада человеку, направляющемуся в «Указующий перст», нужно спускаться вниз.
Через несколько секунд Гард и Честер склонились над подробнейшей полицейской картой города, которую предусмотрительный комиссар всегда держал при себе.
Гард аккуратно очертил карандашом замкнутую линию вокруг кабачка. К счастью, застройка в этом месте была не очень плотной, и внутри зоны оказалось всего лишь около двух десятков зданий, в которых мог бы скрываться Миллер. Некоторые из них сразу можно было отбросить – например, районное полицейское управление и пансионат для слабоумных. Трудно было также предположить, что профессор нашел себе пристанище в пошивочном ателье мадам Борвари.
Была еще маленькая лавочка под претенциозным названием «Часы нашей жизни», которую содержал старый чудаковатый еврей Вано Рабинович, по прозвищу Ренникс. Он был так древен, что никто из местных жителей при всем желании не мог припомнить того времени, когда он был молодым. Вано Рабинович жил тем, что скупал старинные, давно заржавевшие часовые механизмы, с большим искусством и изобретательностью реставрировал их, а затем продавал таким же неисправимым чудакам, как он сам. Дважды в год, с интервалом приблизительно в шесть-семь месяцев, лавочку обворовывали. Ни всевозможные хитрости Рабиновича, вроде сирен, долженствующих выть во время кражи, ни постоянный полицейский пост, ни, наконец, бдительность всего района не спасали лавочку от разграбления. Воры подчищали ее, как голодные коты миску со сметаной, благородно оставляя хозяину только рабочие инструменты. Ограбление производилось с такой роковой и потрясающей неизбежностью, что лет двадцать назад Рабинович прекратил всякое сопротивление, хотя никуда не уехал, ибо был верующим и полагал, что от судьбы бегать неприлично. Оставшись в одних подштанниках, но зато с инструментами, он после каждого грабежа возрождался, как птица Феникс из пепла, и к очередной краже у него опять поднакапливались новые заказы и новые сбережения, которые он старался не копить, а быстрее тратить. Вот почему Вано Рабинович жил на широкую ногу, ни в чем себе не отказывая, не трясясь над каждым леммом и не превращаясь в скрягу.
Вообще не было бы ничего удивительного, если бы часовщик предоставил убежище Миллеру. Он мог сделать это хотя бы из чувства справедливости или просто из любви к необычному.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
