к потолку, взгляд яростный и напряженный.
— Ты ведь знаешь, как сводишь меня с ума, малышка Эль? Ты же знаешь, что мое тело больше не принадлежит мне. Я чертовски жажду тебя. И мне действительно наплевать, кто об этом знает.
Рэн смотрит на свою руку, лежащую между нами на лакированной поверхности стола. Ясно, что это какой-то тест. Он ждет, когда я протяну руку и возьму его за руку. Понятия не имею, какова его конечная цель, но это похоже на ловушку, и если я возьму его за руку, то подвергну себя опасности. Я прослеживаю за его взглядом, смотрю на линии его ладони, очень сильно желая протянуть руку и провести по ним кончиками пальцев, чтобы почувствовать тепло и шероховатость его кожи…
— Я знаю, о чем ты думаешь, — шепчет он.
Оцепенение. Я так чертовски оцепенела. Не чувствую ничего, кроме собственного бурлящего страха. Это невозможно не чувствовать.
— Знаешь?
Голос Рэна мягок, как шелк, и тих, как снег, падающий зимой.
— Да. И я клянусь, что ты ошибаешься. Это не какое-то пари между мной и другими парнями. Я не заключал пари на то, что тебе будет не безразлично, буду я жить или умру. Я не пытаюсь заставить тебя чувствовать ко мне что-то такое, чего ты не должна чувствовать, просто для моего собственного развлечения…
— Но ведь именно этого ты и хотел, верно? Когда я только приехала сюда, ты решил, что я стану твоей следующей игрушкой. Ты хотел сделать мне больно, и ты собирался улыбаться, делая это. Я видела это в твоих глазах.
— И что ты видишь в них теперь? — Я почти не слышу слов, они такие тихие.
Боже. Пожалуйста, Элоди, не смотри ему в глаза. Не делай этого, черт возьми.
Мое дыхание застревает в горле; должно быть, оно застряло там на некоторое время, потому что мои легкие начинают гореть. Я ничего не могу с собой поделать. И я делаю это. Я смотрю на него, прямо в глаза, и мне кажется, что меня ранили в грудь, холодное, ползущее ощущение распространяется от моего солнечного сплетения. У него ясные глаза. Я не вижу в них никакого обмана. Вижу много гордости и целую кучу эго, но я также вижу самый слабый, очень слабый проблеск надежды.
Я не могу больше выносить растущее между нами давление, отворачиваюсь и смотрю в окно. Рэн сжимает свою руку в кулак и отводит ее назад через стол.
— Это та часть, где ты сейчас уходишь? — угрюмо спрашиваю я.
— Да. Это та часть, где я ухожу. — Он встает, проводя обеими руками по волосам—жест чистого разочарования. — Я пришел сказать тебе, что оставил кое-что у твоей двери, малышка Эль. Я думал зайти внутрь и положить это у твоей кровати, но мы оба знаем, как ты относишься к людям, которые вламываются в твою комнату, верно?
Он уходит прежде, чем я успеваю сказать еще хоть слово.
Проклятье!
Невидимая рука сжимает мое горло, вытягивая из меня жизнь, пока я сижу и жду, когда Карина вернется с нашим обедом. Через некоторое время она появляется с парой бутербродов, двумя яблоками и огромным пакетом Доритос, балансирующим в ее руках. Я позволяю ей болтать без умолку, жую и глотаю еду, которую она так любезно принесла мне, но на самом деле меня здесь нет. Я просто жду удобного случая, чтобы сбежать. Эта возможность появляется, когда телефон Карины начинает гудеть, и она поднимает свой сотовый, ухмыляясь, как идиотка, и говорит мне, что звонит Андре.
Я извиняюсь и оставляю ее, чтобы она поговорила с ее парнем.
На четвертом этаже, возле комнаты 416, я нахожу маленькую бирюзовую коробочку с бледно-зеленой лентой, обвязанной вокруг нее, которая ждет меня. Трясущимися руками я поднимаю её с пола и спешу внутрь, мои внутренности скручиваются в узлы.
Он оставил мне подарок?
Я кладу коробку на кровать и смотрю на нее, уперев руки в бока.
Ему не следовало приносить мне подарок.
Мне потребовалось все мое мужество, чтобы осторожно развязать ленту и поднять крышку.
— О боже мой!
Я закрываю рот руками, стараясь не закричать. Мои глаза щиплет, когда я делаю шаг вперед, наклоняясь, чтобы поближе рассмотреть крошечный предмет, лежащий внутри кровати из сиреневой папиросной бумаги: белизна её груди, которая исчезает в синеве её спины, которая углубляется в темно-синюю полночь на кончиках её крыльев…
Это птица, птица моей мамы, та, что была разбита на миллион кусочков... и она каким-то образом была собрана воедино.
Глава 20.
РЭН
СМЕНА ПАРАДИГМ.
Вот как философы назвали бы такую перемену.
Потому что я не просто изменил свое мнение о чем-то. У меня изменилось сердце. Подумайте об этом на секунду. Сердце человека — это его сундучок, где он хранит ключевые части своей личности. Где находится сама его цель и черты, составляющие его характер. Его надежды, мечты и его кошмары. И тут появилась Элоди Стиллуотер, приставила мне нож к груди и вырвала сердце. Она полностью поменяла его на другое, и теперь я не знаю, где, черт возьми, все мое дерьмо. Я не знаю, кто я, и что должен делать, и, честно говоря, все это чертовски запутанно.
Больше всего на свете я хочу, чтобы все это закончилось.
Хотя, у меня такое чувство, что это не закончится еще очень долго, если вообще когда-нибудь закончится. Сейчас я нахожусь в таком положении, когда чувствую себя обязанным сделать что-то очень опрометчивое.
Этот чертов конверт. Я пытался забыть то, что прочел, но слова все еще там, они горят ярче солнца, когда я закрывал глаза. Это привело меня в самое отвратительное гребаное настроение.
Я пробираюсь через розовый сад, скрипя зубами так сильно, что к тому времени, когда я доберусь до беседки, они, вероятно, превратятся в пыль. Лабиринт — это одновременно тюрьма и святилище, когда я пробираюсь по заученной тропинке к его
