Читаем без скачивания Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

дело, Рюха. Ты же ей сам отдал эту парикмахерскую вместо алиментов, зачем тебе обязательно надо ее теперь оттуда выкинуть?

Он неожиданно вырвал у меня портфель и кинул его в открытое окно черной машины, из которого выглядывали его деревянные солдаты.

– Где пистолет?

– Я его потерял после того, как мы отбились с твоим сыном от этих.

– А где он?

– Пистолет? Где-то там…

– Нет, Антон.

– Откуда я знаю, он куда-то убежал.

Мы продолжали говорить тихо, и у меня в руке еще дымилась сигарета.

– Убежал? С твоим телефоном?

Я замешкался, у меня не было ответа, я слишком поздно сообразил, что он может позвонить по моему номеру, а Антон снимет трубку.

– Ну да, я дал ему раньше позвонить, а тут как раз твои гориллы…

– В машину! – рявкнул он.

– С какой стати? Мне надо в суд, иначе у нас будет неявка…

В этот момент я увидел Кипнис у окна в коридоре, она в испуге смотрела на нас, но сама была в безопасности за кордоном судебных приставов, и я махнул ей рукой и помотал головой, стараясь дать понять, чтобы она ни в коем случае пока не выходила оттуда.

– В машину!!!

Эти двое выскочили и больно скрутили меня, посадив между собой на заднее сиденье, а Рюха сел спереди рядом с водителем.

– Поехали!

Ну, поехали, теперь она может выскочить и добежать до дома своей подружки тети Гали, это она сообразит.

– На что ты вообще рассчитываешь, Бэн? – спросил он уже спокойно с переднего сиденья, не оборачиваясь.

– Тебе сейчас рассказать, при всех?

– Хорошо, приедем и поговорим. Но для тебя разговор будет трудный.

– Да и для тебя нелегкий, – сказал я. – Но поговорить пора.

Его ублюдки в нетерпении остались караулить за дверью, а мы сели у меня в номере, где почему-то за день никто не убрался и на столе все еще валялись хлебные объедки и сморщившиеся яблочные огрызки.

Он сказал:

– Ты предатель. Ты слишком дорого заплатил, и к тому же за то, чего ты теперь не получишь. Если ты хотел ее трахнуть, она бы тебе и так дала – в этом городе с этим просто, ты знаешь. И я бы за это на тебя не обиделся, еще и помог бы – мало ли, что я когда-то заделал ей сына. Но ты пошел на предательство и теперь не получишь ничего.

– Иногда нет выбора, – сказал я. – Приходится расставаться с чем-то, а расставаться – это же всегда предавать. Я ухожу от тебя, Рюха, я больше не могу. Я ненавижу эту юриспруденцию, для которой живые люди значат не больше, чем муравьи под ногами. Я ненавижу тебя, это ты изнасиловал город моего детства и всю мою страну, а этой женщине ты мстишь за то, что ты не можешь ее насиловать до бесконечности и она смеет тебе не подчиниться. Но я тоже больше тебе подчиняться не буду.

– Жаль, ты был хорошим юристом, – сказал он. – Сентиментальность тебя погубила, у тебя этими соплями начисто отшибает мозги. Если ты думаешь, что ты ей помог, сорвав суд, то ты ошибаешься: теперь мне придется ее посадить. Ты видел, там есть постановление о возбуждении уголовного дела по налогам, я теперь дам ему ход. С вами нельзя по-хорошему. А сын будет жить со мной, я не хочу, чтобы мой сын был сыном парикмахерши.

– Ах вот в чем дело, – сказал я. – Ну правильно. Не Ирина же Ивановна будет тебе рожать.

Я увидел, как он побелел и на лысой его голове вздулась синяя вена.

– Где Антон? Где они оба?! Ты мне покажешь!

– Нет, я не знаю, он убежал, и я его больше не видел.

– Ладно, ребята расспросят тебя поподробнее, когда мы договорим.

– Если ты тронешь пальцем эту женщину, я убью вас обоих, – сказал я. – Тебя и Ирину Ивановну в первую очередь, потому что ты просто подлец и мелкий сутенеришка, а она убила мою мать и отняла душу у моего отца, у которого тогда еще был шанс остаться человеком.

– Убьешь? – Он засмеялся нехорошо. – Нет, этого ты не можешь. Ты даже – как там? – муравья под ногами хочешь пожалеть.

– Я просто расскажу про вас отцу, я думаю, этого будет достаточно. У него же весь контрольный пакет. Он напишет новое завещание, и Ирине Ивановне не достанется ничего. И тебя он вышвырнет, как дохлую крысу.

Он молчал, думал. За открытым окном вечерело, и в сумерках запела там в деревьях какая-то птица. Они тут даже и зимой, бывает, поют.

Он встал и подошел к двери и кивнул тем двум ребятам, чтобы заходили. Он спросил:

– Ну что, справитесь вдвоем или еще кого позвать? Этого парня в детстве часто били, потому что он был рыжим, но он не профессионал. Объясните ему, как у нас обращаются с предателями. И расспросите хорошенько, где мой сын, которого вы упустили днем, он должен знать.

– Сними-ка пиджак, – сказал мне тот, которому я поставил подножку. – Такой хороший пиджак, я, может, после тебя его буду носить.

– Колян, он должен остаться живой, – сказал Рюха. – Я еще не решил, что с ним дальше буду делать. И следов никаких не должно оставаться, а то с него станет кому-нибудь их предъявить.

– Ясно, шеф.

– Подождите, я выйду. Я не люблю смотреть на это даже в кино. Вовсе я не так жесток, как ты почему-то думаешь, Ред Бэн.

Он вышел и затворил дверь, а парни стояли и улыбались. Я снял пиджак и повесил его в шкаф на вешалку, я надеялся, что они, может быть, войдут в раж и не догадаются заглянуть в карман, где лежал билет на самолет. Я обернулся от шкафа и от первого же удара в живот потерял сознание.

Когда я терял сознание, они обливали меня водой на ковре и били снова – им пока не надо было придумывать ничего более изощренного, а бить в живот и по почкам было просто весело и доставляло им удовольствие, как на показательных выступлениях, когда выигрыш не так уж и важен. Я уже слышал их, как будто сквозь вату:

– Так где этот хитрый пацан?

– Ловко вы от нас удрали, но теперь тебе все равно придется сказать.

– Честное слово, он куда-то убежал, я не знаю.

– Понятно…

И я снова терял сознание, и тот, который был более спокойным и вроде бы даже рассудительным, поливал меня из санаторного графина водой. Я не знаю, как долго это продолжалось, но за окном было уже совсем темно.

Вдруг дверь открылась и вошел Рюха.

– Ну что?