знаке,
Где по наклону небес путь пролагает сестра.
Знаю, что завтра узрит Юпитер Венеру в счастливом
Виде и Солнце путем ясным по небу пойдет.
Стало быть, завтра приди моего к порогу жилища,
Урсула, лучшая часть ты моей грешной души!
В первой любви — лишь порыв, во второй — вредоносное пламя,
Третью в людские сердца истинный разум ведет,
Необходимость влечет четвертую в дни, когда старость
30 Тело усталое гнет к неотвратимой клюке.
Встанешь рядом со мной, на кровь благосклонно посмотришь,
И моей крови сама вынесешь ты приговор.
То есть: верной ли я с тобою связан любовью
И насколько чужды прочие женщины мне;
Так как считается кровь души вместилищем главным,
То о любви судить можно по ней без труда.
Ведь выдает же тебя, когда ты любовника видишь,
Крови внезапной прилив к белым доселе щекам.
Ведь поспешаешь ты, когда я на ложе сжимаю
40 Сладкие груди твои, с пурпурной влагой ко мне.
Ягод кровавых багрец с белизною лилий мешаем
Мы, в сраженье к концу одновременно придя.
А посему, когда надрезать мне пурпурную вену
Врач-флеботом,[465] отыскав место для раны, начнет,
И, как только удар рассечет внезапный мне кожу,
И отворенная кровь брызнет, стремясь к небесам,
Ты, подставляя таз под струю рукой белоснежной,
Урсула, эти стишки мне в утешенье споешь:
«Цельтис, хвала судьбе! Новых сил набирается тело,
50 И сам Юпитер продлит жизнь благосклонно твою!»
Рану ты стянешь мою потом тугою повязкой
Так, чтобы сердце твое напоминала она,
И застелив постель периною белого пуха,
Трижды, четырежды мне шею погладишь рукой,
И прижмутся уста, ласкаясь, с лобзанием сладким:
Верной служанкою ты к ложу прильнешь моему.
Только, смотри, не коснись, прелестница, взрезанной вены,
Ибо привыкла вспухать вена меж пальцев твоих.
12. К Урсуле, с предложением в радостях провести время и отпраздновать с сочинителем день его рождения
Урсула, ради чего отлагаешь ты радости ночи,
Долгих отсрочек груз на сердце мне навалив?
Разве не ведаешь ты, как обманчиво быстрое время,
С каждым часом крадя жизни какую-то часть?
Счастлив, кто смог сорвать плоды стремительной жизни
И насладиться успел верной любовью сполна.
Ибо настанут дни, когда согбенная старость
Радости эти у нас, игры и смех отберет.
Прочь отойдут кивки и улыбки, прелестные лица,
10 Все, что взору дарит щедрость Венеры благой.
Знай, и твоя красота, что юношей всех будоражит,
Щек твоих юных блеск, пурпур румянца густой,
Сморщится все, побледнеет, утратив прежние соки,
Мышц напряженье и мощь резвостью плоть не нальют.
И, когда звезды, блестя, ровным строем поднимутся в небе
И укроет земля шар светоносный во тьме,
Станешь одна коченеть, на постели скорчившись вдовьей,
И ни один юнец песен тебе не споет.
Станешь ты сон призывать, мечась на мучительном ложе,
20 Но не придет он к тебе и не навеет покой;
Встав поутру и глаза протерев заплывшие, вяло
Скажешь: «Долгой была эта ужасная ночь!»
Прежде казалась тебе ее длительность часа не боле
В схватках кровавых, что ты ночью на ложе вела,
К телу где твоему приникало нежнейшему тело,
Ты же в него, распалясь, зубы вонзала свои.
А посему, чтоб отрад не лишить наши краткие жизни,
Завтра, молю, приходи, Урсула, в жилище мое!
Ибо двенадцатый раз мне трехлетия завтра отмерит
Феб, из тифийских вод утром с востока придя.
Дважды одиннадцать стран ты отметил звездой Ганимеда,
Феб, с той поры, как ты мне жизнь на земле даровал.
Завтра пифийской игрой я Феба почту, а Лиэя —
Трехгодичной, дары этим богам принесу.
Феб, пророков кумир, сам Феб мои годы считает,
Завтра устрою я в честь Феба блистательный пир,
С ним — божеству, что в огне рождено и тоску прогоняет,
Неистребимых надежд свет подарившему мне.
И хоть к закату спешат мои бродячие звезды,
40 Все же надеюсь еще долго на свете пожить.
А посему накрой столы именинные завтра
И подобающий пир гению завтра устрой!
Годы свои сосчитать ты хочешь, Урсула? Люстра[466]
Три и четыре еще жатвы — твой возраст таков.
Столько осушим мы чаш, сколько Феб, колесницею правя,
Время считая мое, сделал кругов годовых.
Станем срывать поцелуи и петь любовные песни
Тихие, соединив с лирою мастерский стих.
Шутками сдобрен наш пир и хохотом самым беспечным,
50 Станем Лиэев сок в чаши без устали лить!
А уж оттуда пойдем, веселясь, продолжать поцелуи,
Ляжем на ложе, чтоб всласть войны Венеры вести!
Тартар с обилием кар, пламена во владеньях Плутона,
Лютые холода и непроглядная тьма —
Все это мы сочтем измышленьем жрецов неумелым,
Коим хотят они чернью слепой управлять.
Многих чудовищ они хранят под священничьим шлыком,
Гарпий несытых крыла, жуткого Цербера пасть,
Чудищ, что в книгах не раз упомянуты были священных;
60 Знает о нравах жрецов многое каждый из нас.
Россказни их презрим, распевая любовные песни,
Струны слегка теребя лиры, чей сладостен звук.
Эти стихи едва я пропел в настроенье веселом,
Как ответила мне Урсула жалостно так:
«Горе мне, — говорит, — знаешь, в городе слухи какие?
Слышала я, что ты целишься с Рейна уйти,
Чтоб, вероломный, достичь краев на севере дальнем,
Завтра, когда мореход к франкам отправится в путь.
Я за тобою пойду, одержимая, в чащи Турога,[467]
70 В край далекий, где хатт в каменных скалах живет,
И через Салу и Видр, чрез Визург, чье сурово теченье,
И через черный поток Одры пойду за тобой,
И, к заливу придя, что зовется по имени готов,
Рядом с тобой на корабль, духом ликуя, взойду.
Злобу в пути претерплю Арктура, Плеяд тученосных,
Море, неверность
