Подземные толчки становились все сильнее, с грохотом срывались с гор лавины.
Вскоре мы увидели входы в какие-то пещеры. Сергей сверился с картой и быстро направился к одному из них, включил нашлемный прожектор. Мрак расступался, вспыхивая серебряными искрами. По мере того как мы углублялись в пещеру, шум стихал, подземные толчки ощущались слабее. Запахло сыростью, плесенью. Впереди журчала и плескалась вода.
Мы вышли к подземной реке, пошли по узкому берегу, то и дело пригибаясь, чтобы не стукнуться о стену пещеры. Часто приходилось перепрыгивать с камня на камень. Сергей изредка смотрел на карту.
Луч его прожектора выхватил из тьмы, осеребрил огромные сверкающие столбы. Скульптуры? Диковинные формы, еще более причудливые, чем те, что мы видели в горах. Длинные каменные рыбы, вставшие на хвосты, острые пики, двугорбые спины верблюдов, чудовища с раздвинутыми пастями... Сталактиты и сталагмиты тянулись навстречу друг другу, почти нигде не смыкаясь. «Там, где скалы растут вершинами вниз, там, где скалы растут вершинами вверх...» — продекламировал Сергей.
Пещеры становились все обширнее. Нас окружила тишина. Лишь шлепались капли в лужицах. Подземные толчки здесь не ощущались вовсе. Я было подумал, что землетрясение закончилось, но, взглянув на радиометр, убедился, что это не так.
Сергей остановился, затем устало опустился на камень.
— Передохнем? — спросил я.
— Пересидим,— улыбнулся он.
— Пещеры Синдбада. Не хватает только сокровищ.
— Есть и сокровище...
— Красивые пещеры! Сюда бы туристов водить,— словно не расслышав его последней фразы, произнес я.
Он понял недосказанное, спросил:
— Разве жизнь не самое большое сокровище?
«Там, где скалы растут вершинами вниз, там, где скалы растут вершинами вверх, спасение вы найдете»,— вспомнил я. Как он мог догадаться, что скрывается за этими символами? Интуиция? Этим словом часто прикрывают незнание, неумение рассчитать, определить. Почему он понял то, чего не поняли аборигены, которым стихи предназначались?
Я внимательно смотрел на высоченного, здоровенного детину с большими ручищами и круглым, добродушным лицом. Типичный акселерат. Ничего особенного. Таких стажеров мне неоднократно подсовывали в управлении. Да, он плохо умел ориентироваться в незнакомой ситуации, вычислять, определять, быстро принимать решения. Он только учился этому у меня. Как же он сумел разгадать головоломные стихи, составленные пришельцами?
Стажер слегка смутился под моим пристальным взглядом, вытащил радиометр и защелкал тумблерами. Выражение его лица изменилось.
— Можем возвращаться? — спросил я.
— Кажется. Посмотри сам.— Он протянул мне прибор.
Когда мы выбрались из пещер, я включил приемник связи с телезондом. На экране возникли развалины подсобных башен. Около них валялись искореженные роботы.
— Аварийная программа не помогла,— сказал я.
Программа была составлена безукоризненно. Но землетрясение оказалось слишком сильным. Я представил себе, как когда-то рушились от подобных толчков на этой планете дома и храмы, как взлетали, падая затем на селения, каменные ядра, раскалывалась почва, открывая зияющие трещины и поглощая все, что попадало туда. Огненными реками растекалась лава, застывая в виде дворцов и храмов, людей и животных, словно бы возводя памятники погибшим. Выбегали из своих домов аборигены, пытались спасти — кто детей, а кто нажитое, накопленное, и среди вещей, возможно, были украденные из дворца сокровища — статуи, покрывала, приборы, которых не умели применять. Но ничего спасти не удалось — молясь и проклиная, погибали мужчины, женщины, дети...
А дворец бесстрастно стоял на горном плато, и молча лежала в нем оставленная — за ненадобностью — книга со странными стихами...
Я связался с кораблем, и Сергей спросил:
— Вызовешь «челнок» с новыми роботами?
Я оценил его усилие «быть скромным» и высказал то, чего не решился сказать он:
— Теперь-то мы знаем место, где следует строить станцию наблюдения.
Сумрачная тень от облака легла на лицо стажера, сделав его на миг угловатей и значительней. Но облако проплыло, тень слиняла, и снова передо мной был «Патефон» с пухлыми щеками. Он раскрыл карту, а я начал передавать запрос на корабль...
ДОБРЫЕ ЖИВОТНЫЕ
Совсем недалеко от моих все еще полусонных глаз на полу нашей палатки стояла банка сгущенки с голубой этикеткой Полтавского молокозавода. На этой планете я привык ко всяким чудесам, даже к тому, что сбываются желания. Меня ошеломила только этикетка.
— Что у тебя? — послышался хриплый с пересыпу голос Валеры.
Не вылезая из спального мешка, я помотал головой, сначала пытаясь отогнать видение с этикеткой, а потом указывая на него.
— А у меня — пиво. Мое любимое — бархатное! — Он подбросил и поймал банку пива.
Резанул по ушам пронзительный визг. Это выражал восторг приручаемый нами абориген планеты — карлик с маленьким сморщенным лицом, похожим на резиновую маску. Я назвал карлика Гавриилом Георгиевичем, по имени самого внушительного начальника, которого доводилось встречать,— директора гостиничного комплекса на межрейсовом спутнике-базе. Правда, тот Гавриил Георгиевич выделялся не малым, как наш, а огромным ростом и грозной внешностью, но я считал, что в вопросе о внешности могу воспользоваться третьим законом диалектики о единстве и борьбе противоположностей, тем более что характеры и начальственные повадки обоих Гавриилов Георгиевичей были разительно схожи. Вот и сейчас наш приемыш, провизжав положенное короткое время, одобрительно закивал, покровительственно похлопал Валеру по пояснице, повелевая нагнуться. Затем он одним прыжком вскочил на плечи моему товарищу, крепко вцепился паучьими лапками ему в волосы и заколотил пятками по спине. Валера послушно изобразил бег на месте. В эти минуты карлик напоминал расшалившегося мальчугана, но я уже давненько определил, что он находится в возрасте зрелого мужчины. На контакт с нами он шел неохотно, предпочитая оставаться непонятым, повелевать, вымогать сладости и различные понравившиеся ему предметы. Возня с ним уже начинала мне надоедать.
Величественным жестом карлик указал Валере на выход из палатки.
— Подожди немного, пожалуйста,— ответил тот и получил удар пяткой в спину.
— Угомонись! — прикрикнул я на карлика.
— Ничего, он мне не мешает,— сказал Валера.— Давай лучше вернемся к вопросу о дарах.
Не скрывая подозрения, я пристально смотрел на него, высвобождаясь из спального мешка. Но глаза Валеры были прозрачно чисты. Голубые глаза навыкате и круглая голова с маленькими оттопыренными ушами внушали всем ложное впечатление об этом человеке. Обманывал его смех — раскатистый, захлебывающийся, с всхлипываниями. Но я знал его с юности. Мы вместе поступали после училища в Академию космических исследований и с тех пор разлучались нечасто. Валера никогда не пробивался в первый ряд, но на подстраховке был незаменим и надежен, как стена отчего дома. Его покладистость, вошедшая в поговорку у курсантов, не была притворством или игрой. Он на самом деле предпочитал не командовать, а выполнять приказы, не давать советы, а прислушиваться к ним. Видимо, он уже давно верно и точно определил свое место в жизни и умел довольствоваться им. Валера позволял собой распоряжаться почти любому, кто этого желал. Если же иногда и не соглашался с приказами, никогда не оспаривал их. Просто поступал по-своему, а потом внушал кому угодно, что тот хотел именно этого и лишь ошибся в формулировке. Неудивительно, что командиры кораблей всегда с удовольствием зачисляли его в свои экипажи. Он не имел врагов. Над ним иногда беззлобно подтрунивали «ради смеха», и он охотно включался в игру, неизменно выбирая для себя роль простака. Но я знал, что он не так прост, как кажется, и что дело тут совсем в ином. Пожалуй, лучше всего сказал о нем наш командир: «Он кажется нам простаком по одной-единственной причине». «По какой? — спросил тогда записной ехидец бортинженер, уже готовя какую-то каверзу. «Слишком добр»,— ответил командир, и у бортинженера дернулся кадык, будто он проглотил приготовленную остроту.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
