Установив свою власть в центре царства, Чэн теперь должен был заботиться о его окраинах. Ведь никакая книга ритуалов не могла убедить людей, которые жили в дне или больше езды верхом от столицы, что царю Чжоу следует подчиняться. Это могло быть достигнуто только силой.
Восточная часть империи, вероятно, являлась самой неспокойной – туда были переселены остатки недовольных сторонников Шан, за которыми требовалось постоянно следить. Поэтому «князь Чжоу» построил на востоке, в стратегической точке, крепость; она должна была также охранять переправу через реку Хуанхэ, которой могла воспользоваться неприятельская армия, и защищать с востока подходы к столице Чжоу.10 Эта крепость стала центром нового города Лоян.[137]
Затем Чэн послал своих братьев строить подобные укрепления на других концах своих владений. Это имело дополнительное преимущество – убирало родственников царя из столицы, подальше от попыток отобрать у него корону. В результате внешние земли царства Чжоу превратились в кольцо владений, каждое из которых управлялось царским родичем. Самыми крупными из них были Цинь, Вэй, Лу, Ци и Ень; древняя столица владения Ень располагалась на месте современного Пекина.
Чэн вел нескончаемые войны, чтобы удерживать границы своей империи в безопасности от племен, которые жили за ее пределами и не признавали его власти. Но он тщательно увязывал применение этой силы со своим священным правом на царствование. «На Мандат Неба не следует слишком полагаться», – говорит он своим последователям, готовясь к завоевательной кампании на востоке; быть может, он и получил право царствовать благодаря своим добродетелям – но небо не позволяло ему расслабиться и ждать, пока все узнают об этом.
Насколько мы знаем, Чэн был первым китайским царем, который использовал это выражение – «Мандат Неба».11 Мандат Неба давал Чэну право применять оружие; его успех в борьбе продемонстрировал реальность Мандата Неба. Еще один пример циклического доказательства, которое мы уже встречали раньше.
Чэн умер примерно в 996 году до н. э., после тридцати лет правления; трон занял его сын Кан. Под руководством его главнокомандующего северная граница царства была отодвинута еще дальше. Армия Чжоу выступила против северного племени, известного как гуйфан, и силой подчинил его себе. «Я захватил 13 081 человека, – хвастался генерал, – лошадей, 30 колесниц, 355 волов и 38 овец».12
Это звучит больше похожим на ассирийское хвастовство, чем все, что мы слышали до сих пор – судя по всему, так оно и есть. Но на окраинах империи Мандат Неба должен был поддерживаться вооруженной силой. Сын Кана, Чжао, который взошел на трон примерно в 977 году до н. э., последовал примеру своего отца и запланировал еще одну военную кампанию – на этот раз на юге. Видимо, его вдохновила на это комета, которую посчитали счастливым предзнаменованием.
Но комета обманула. «Шесть его армий были потеряны, – сообщают нам «Бамбуковые Анналы», – и царь умер».13 Запись Сыма Цяня немного более осторожна:
«Во время царя Чжао зависимость правительства от царя ослабела, царь Чжао предпринял инспекционную поездку на юг и не вернулся… О его смерти не было сообщено феодальным владетелям; было запрещено говорить об этом. Они возвели на трон сына Чжао».14
Едва ли это может удивить: смерть Чжао предполагала, что в итоге Мандат Неба его не защитил, и лучше было скрыть это от подвластных ему князей.
С исчезновением «шести армий» (основное царское войско, располагавшееся в столице) сын Чжао, Му, вскоре обнаружил, что ему нужно как-то продемонстрировать свой Мандат, чтобы править от его имени. Он планировал использовать оставшиеся силы против еще одного северного племени, Чуань-Цзун[138], но аристократы внезапно запротестовали. Му был извещен, что Мандат Неба не распространялся настолько широко, а империю следует рассматривать как луковицу с пятью слоями:
«Внутри царства – это территория на содержании, сразу за территорией на содержании расположена предупредительная территория; за ней находится подчиненная территория; затем укрепляющая территория; а затем уже начинается дикая территория».15 На каждой из этих территорий действие Мандата последовательно снижалось; эта зависимость отражалась в роде приношений, отсылаемых в столицу жителями этих земель. Центральная область, «территория на содержании», должна была поставлять ежедневную дань, предупредительная область поставляла ежемесячную дань, подчиненная область – сезонную дань. Два внешних кольца царства имели еще меньшую зависимость: укрепляющая территория отсылала взнос раз в год; дикая территория оказывала уважение каждому царю лишь однажды – на его похоронах. Племя Чуань-Цзун находилось на дикой территории, и Мандат не указывал, что с ними нужно обращаться так же, как с людьми в центре царства. Нападение на них аристократы посчитали бесполезным.
Му принял это к сведению и «помирился» с Чуань-Цзун – вместо того, чтобы вести против них кампанию, он предпринял царское путешествие на север и привез назад подарки: «четырех белых волков и четырех белых оленей». Но на хвосте этой истории есть жало: «С этого времени, – заканчивает Сыма Цянь, – все, жившие на дикой территории, прекратили приезжать для демонстрации уважения царю».16
Циклическая суть Мандата вернулась и обвилась вокруг ног Му. Мандат оправдывал войну: царь имел священное право защищать свою богом данную власть. Но поражение в битве сеяло сомнение по поводу самого Мандата. Чтобы сохранить его, монарх мог только идти на войну с абсолютной уверенностью, что он победит. Поступив так, как поступил, Му усилил свою власть в центре царства, где его двор выполнял ежедневные ритуалы, определявшие его освященный статус – но ценой за это было ослабление окраин своей империи до того, как они оторвутся совсем.
Сравнительная хронология к главе 43
Глава сорок четвертая
Война Бхарата
На севере Индии, около 950 года до н. э. идея царства вызывает большую войну между кланами
Пока цари Чжоу договаривались с окружающими племенами, народ Индии просачивался сквозь северные, уже освоенные земли. Смешанный народ ариев-хараппанцев уходил все дальше и дальше от Инда и теперь жил в земле, расположенной восточнее современного города Дели, между северным течением Ганга и его притоком, известным как Джамна. В «Махабхарате», более позднем собрании мифов, которое, вероятно, сохранило более ранние традиции, царь Сантуну безумно влюбляется в богиню Ганга и женится на ней; это очень похоже на эхо прихода ариев в долину реки Ганг.
Мы немного знаем о людях, которые жили тут до появления ариев. «Ригведа» ссылается на народ, называвшийся даса, который жил в укрепленных городах, разоренных наступающими ариями; на людей, которые стали слугами завоевателей. Даса иногда интерпретируют как намек на хараппанцев, но это сомнительно, так как хараппанские города распались до продвижения ариев. И если «дасью» имеют отношение к местному населению долины Ганга, укрепленные города являются анахронизмом; они были деревенскими жителями.
Наиболее вероятно, что даса – это общее название для других племен, столкнувшихся с ариями во время их расселения; некоторые даса могут даже быть ариями, которые мигрировали отдельно в другие части Индии.1 Арии сражались с даса так же, как те сражались друг с другом. Похоже, что арии также время от времени женились на их девушках, так как родственные формы даса и даха всплывают в именах легендарных арийских царей. Тут нет простого расового разделения между ариями и другими народами – просто воинственные кланы, двигающиеся на восток, неизбежно требуют себе земли, зачастую за счет других ее жителей.
Между 1000 и 600 годами до н. э. плодородные земли вокруг Ганга были заняты тропическими лесами и болотами и покрыты густой спутанной зеленью.2 Самые ранние легенды об этих лесах населяют их злобными демонами – но это не обязательно означает, что племена, жившие там, оказывали яростное сопротивление вновь прибывающим ариям. Лес был врагом сам по себе. Деревья надо было вырубать людям, непривычным к такой работе. Корни, толще и глубже, чем они видели когда-либо, нужно было выкапывать из земли. Ядовитые змеи и незнакомые животные таились в темных чащобах.
Но воинственные кланы продвигались вперед. Железо, ранее использовавшееся преимущественно для изготовления оружия (клинков и наконечников стрел), теперь оказалось полезным для топоров и плугов. В «Сатапата Брахмана» (одном из прозаических комментариев к поэтической «Ригведе», сборнику священных поэм, появившемуся между 1000 и 700 годами до н. э.), мы находим живое описание бога огня Агни, распространяющего на восток пламя, поедающее леса; более чем вероятно, что это описание активной очистки от толстых деревьев при помощи огня.3
